Цитаты из книги Мы

— И подумать: здесь "просто-так-любили", горели, мучились... Какая нелепая, нерасчетливая трата человеческой энергии, не правда ли?

И дальше - сам с собою: почему - красиво? Почему танец - красив? Ответ: потому что это несвободное движение, потому что весь глубокий смысл танца именно в абсолютной, эстетической подчинённости, идеальной несвободе. 

Больше никогда. Так, конечно, лучше: она права. Но отчего же — отчего — —

Если они не поймут, что мы несём им математически безошибочное счастье, наш долг заставить их быть счастливыми.

Смерть - именно полнейшее растворение меня во вселенной.

Синее, не испорченное ни единым облаком — (до чего были дики вкусы у древних, если их поэтов могли вдохновлять эти нелепые ... Я люблю — уверен, не ошибусь, если скажу: мы любим — только такое вот, стерильное, безукоризненное небо!

Единственное средство избавить человека от преступлений - это избавить его самого от свободы.

Мне пришла идея: ведь человек устроен так же дико, как эти вот нелепые "квартиры", - человеческие головы непрозрачны, и только крошечные окна внутри: глаза... Передо мною два жутко-тёмных окна, и внутри такая неведомая, чужая жизнь. Я видел только огонь - пылает там какой-то свой "камин"...

Торжество омрачено было некоторым замешательством, вызванным врагами счастья, которые тем самым, естественно, лишили себя права стать кирпичами обновленного вчера фундамента Единого Государства. Всякому ясно, что принять в расчет их голоса было бы так же нелепо, как принять за часть великолепной, героической симфонии – кашель случайно присутствующих в концертном зале больных…

А может быть, сами вы все - мои тени. Разве я не населил вами эти страницы - еще недавно четырехугольные белые пустыни. Без меня разве бы увидели вас все те, кого я поведу за собой по узким тропинкам строк?

самая трудная и высокая любовь – это жестокость

Если бы у меня была мать – как у древних: моя – вот именно – мать. И чтобы для нее – я не строитель «[Интеграла]», и не нумер Д-503, и не молекула Единого Государства, а простой человеческий кусок – кусок ее же самой – истоптанный, раздавленный, выброшенный… И пусть я прибиваю или меня прибивают – может быть это одинаково – чтобы она услышала то, чего никто не слышит, чтобы ее старушечьи, заросшие морщинами губы –

Она взяла моё лицо — всего меня — в свои ладони, подняла мою голову: — Ну, а как же ваши «обязанности всякого честного нумера»? А? Сладкие, острые, белые зубы; улыбка. Она в раскрытой чашечке кресла — как пчела: в ней жало и мёд.

Знание ваше это самое – трусость. Да уж чего там: верно. Просто вы хотите стенкой обгородить бесконечное, а за стенку-то и боитесь заглянуть. Да! Выгляните – и глаза зажмурите. Да!

Мы - счастливейшее среднее арифметическое. Как это у вас говорится: проинтегрировать от 0 до бесконечности, от кретина до Шекспира...

После того как у человека отвалился хвост, он, вероятно, тоже не сразу научился сгонять мух без помощи хвоста. Он первое время, несомненно, тосковал без хвоста. Но теперь – можете вы себе вообразить, что у вас хвост?

Счастье - когда нет уже никаких желаний, нет ни одного...

Работа высшего, что есть в человеке – рассудка – сводится именно к непрерывному ограничению бесконечности, к раздроблению бесконечности на удобные, легко перевариваемые порции – дифференциалы. В этом именно божественная красота моей стихии – математики.

Я очень люблю детей, и я считаю, что самая трудная и высокая любовь – это жестокость – вы понимаете?