«Ты сам свой высший суд…»
Это – записки, дневник читателя в конце XIX века. Субъективный критик должен считать свою задачу исполненной, если ему удастся найти неожиданное в знакомом, свое в чужом, новое в старом.
Такими словами представляет свой сборник Дмитрий Мережковский. Небольшие очерки о писателях разных веков и народов – без всякой систематики, без научной или художественной характеристики. Автор уверяет, что в его субъективном мнении главное – искренность. Уверена, книга окажется полезной учащимся и учителям литературы, автор очень подробно анализирует многие классические произведения школьной программы. Во время чтения несколько раз вспоминала собственные школьные сочинения, представляя, как бы они выиграли, попадись мне этот сборник да в то время. Очень кратко о каждом очерке.
«Акрополь» Заметки, в которых Мережковский описывает путешествие в Афины и воспевает красоту Акрополийского утеса: «Не верится, чтобы человеческие руки могли создать Парфенон, Пропилеи, Эрехтейон. Они сами вышли из недр земли по законам божественным, не человеческим». Этот очерк звучит гимном природе: «Воздух, солнце, небо, море – вот материал в руках зодчего» и выделяется среди остальных отсутствием конкретного героя. Он о духе свободного, великого народа, о чистоте линий, несущих воплощение древней эллинской сути.
На всех созданиях истинно великих культур, как на монетах, отчеканен лик одного властелина. Этот властелин – гений народа.
«Трагедия целомудрия и сладострастия» Этот очерк Мережковский написал в 1899 году, когда на сцене Московского Художественного театра состоялась премьера трагедии Софокла «Антигона». С нее и начинается разговор – с замечания, что негоже хоры, «в которых заключена вся мудрость и поэзия трагедии», заменять оперой. И я согласна с автором. Позже Мережковский переходит на сравнение творчества Эврипида с Эсхилом и Софоклом и на самих богов: «Афродита – сила, сладострастие и красота – идет против Артемиды, целомудренной, строгой, нежной – и такой же сильной и прекрасной». Размышления о вечной борьбе, о колебании стрелки на чашах весов мира.
«Марк Аврелий» Этот очерк можно назвать настоящей одой Марку Аврелию – императору-философу, императору-аскету с добрым сердцем и отчаянной верой в непобедимость человеческого разума, мечтающему установить справедливость на земле. «При Марке Аврелии философия делается почти религиозным культом» – пишет Мережковский, чтобы позже заключить, что именно доброта и мудрость государя повредили ему больше всего. Император, живший во дворце как великие христианские отшельники, бывший мучеником в личной жизни, считавший единственным Богом человеческую совесть, ненавидевший войну и военные подвиги, но возглавивший войско, когда началось великое движение народов.., вызывал сочувствие... Очерк разделен на три части. В основу первых двух легли переработанные исторические исследования Ренана «Марк Аврелий и конец античного мира». Последняя отведена дневникам императора, в которых Мережковский отыскивает отзвуки собственных мыслей и рассуждений. Иногда Марк Аврелий, противник христиан, говорит почти словами Евангелия, в моей голове они отзывались мотивами из Книги Екклесиаста: «суета сует, — все суета!»
«О, смерть, приди скорее, не медли!..» – писал император в своем дневнике. «Я удаляюсь из этой жизни, где даже спутники мои, за которых я столько боролся, страдал, которым я так искренно желал блага, ждут, когда же, наконец, я умру, надеясь, что после моей смерти им будет лучше».
«Плиний Младший» «Письма Плиния Младшего» – одна из самых удивительных книг, какие нам оставила древность, – такое заключение делает Мережковский, рассматривая этот труд, как своеобразные дневники, записки, мемуары, характеризующие эпоху. Ценность их в том, что Плиний Младший предоставляет читателям возможность узнать о будничной стороне жизни прошлых времен, что так редко встречается в исторических литературных памятниках. Особенно познавательным мне показался взгляд очевидца на извержение Везувия.
Как эти древние люди похожи на нас! Как мало меняется самая ткань повседневной человеческой жизни. Только узоры – иные, основа – старая.
Мережковский изображает своего героя как типичного представителя века Траяна – века историков, а не поэтов. Говоря о доброте и уме Плиния, о его умении наслаждаться природой, о характере, в котором чувствовалась выдержка и непоколебимость римской добродетели, о бескорыстной и просвещенной деятельности на пользу народа (основание школ, библиотек на собственные деньги), Мережковский не забывает указать на мелочное тщеславие Плиния или его чрезмерное усердие в качестве римского проконсула, восстанавливающего римский закон и порядок в борьбе с христианством. «Ни в чем не отчаиваться, ни на что не надеяться» – таков был стоический девиз Плиния.
«Кальдерон» Слава Кальдерону улыбнулась рано: родившись в богатой аристократической семье, учась в престижном Саламанкском университете, имея только девятнадцать лет отроду, он уже был знаменит – публика с восторгом встречала его трагедии на всех главных сценах Испании, а Лопе-де-Вега провозгласил его величайшим гением эпохи. В возрасте пятидесяти лет Кальдерон поступил в монашеский орден: религия и поэзия озаряли его безмятежную старость. Мережковский пишет об узости основных мотивов творчества Кальдерона (один из этих мотивов – любовь к женщине, другой – честь), но эта узость не ослабляет действия драмы, даже усиливает его. У Кальдерона я читала мистерию «Жизнь – сон» («Жизнь есть сон»), Мережковский упоминает о ней, но основной разбор (с подробным пересказом) отдан драме «Поклонение Кресту».
«Сервантес» Чтение очерка о Сервантесе и его знаменитом «Дон-Кихоте» началось для меня с удивления, так как Мережковский указывает на множество «несообразностей и непоследовательностей», свидетельствующих о том, как небрежно создавались детали великого произведения. А вот как Сервантес характеризует свой роман: «История эта – самое приятное времяпрепровождение и наименее предосудительное из всех других, так как во всей книге нельзя найти ни одного непристойного слова, ни одной мысли, которая не была бы вполне католической». Из других авторских примечаний можно убедиться, что он до такой степени не понимал глубины и значительности бессмертного романа, что ставил гораздо выше свои посредственные стихи. Сервантес всего-то хотел «предать проклятию людей ложные и нелепые сказки о рыцарях». Разбирая поступки, диалоги, события романа, Мережковский подводит итог, отличающийся от мнения самого автора.
Дон-Кихот и Санчо-Панса – чудаки, безумцы, бесполезные мечтатели, – но разумнее ли их те, кто смеется над ними?
«Гёте» Сам Гёте, будучи преклонным стариком, писал о своей жизни: «Меня всегда считали за особенного счастливца; я не стану жаловаться и бранить мою жизнь. Но, в сущности, она была только труд и работа; за свои 75 лет вряд ли я провел четыре недели в свое удовольствие. Моя жизнь была вечным скатыванием камня, который надо было снова подымать». После этих слов Мережковский заключает, что сизифов труд заставил поэта окаменеть, он «окаменил себя, чтобы вынести невыносимое». Хочу дополнить рецензию короткой историей. Разговоры с Эккерманом Мережковский считал единственной книгой для познания Гёте, сравнивая их с «рассказом божьей коровки об орлином полете». Много добрых слов сказал автор об этой книге.
Это самая здоровая и самая целебная из книг. Лучшее лекарство для самоубийц: может быть, многие отложили бы пулю и яд, если бы прочли эту книгу как следует.
«Монтань» (Для меня более привычен вариант «Монтень», но не хочу править перевод автора) Очерк напоминает развернутую рецензию на «Опыты» Монтеня с обширными цитатами, которые создавали впечатление, что я сама кратко ознакомилась с блистательными и откровенными трудами этого философа. Многие высказывания были близки и понятны. Как не откликнуться на следующие слова Монтеня: «Надо беречь свободу души… Никто не раздает понапрасну денег, а между тем каждый отдает другим и время, и жизнь: на них мы более щедры, чем на что-либо другое, тогда как в этом единственном отношении следует быть скупыми». Какое верное и важное замечание! Монтень провел большую часть жизни в родовом имении, в наследственном замке, не принуждая себя ни к какой работе, заботясь лишь о приятном препровождение времени, чтобы и его кончина была окружена таким же удобством и довольством, как жизнь... Свои тексты он пишет «мимоходом и по своему обыкновению без всякой системы», высказывая сомнения о самой сущности законов, государства и религии, он смотрит на смерть как на освобождение от всех мучений, его пленяет сила народного духа, а самое мудрое по мнению философа – «в полной простоте отдаться природе»... Анализируя книгу Монтеня, Мережковский заверяет, что она «менее всего напоминает то, что принято называть философской системой», называя тексты дневником, обширным сборником случайных, разрозненных заметок, пестрой смесью мыслей, записок, цитат, шуток, стихотворений в прозе, рассказов, хроник, воспоминаний...
Из комбинации наследственного темперамента, умеренного и неподвижного, с огромною внутреннею подвижностью мысли и таланта, возникает то свойство монтаневской философии, которое можно назвать дилетантизмом.
«Флобер»
«Искусство выше жизни» – вот формула, которая является краеугольным камнем не только всего эстетического, но и философского миросозерцания Флобера.
Основываясь на этой формуле, Мережковский пишет портрет Флобера. Основной материал для исследования автор берет из изданных «Писем Флобера». В этот раз он отходит от привычной формы своих записок и почти не касается творчества своего героя. Акцент направлен на нравственные идеалы Флобера, ставящего литературное призвание неизмеримо выше личного счастья. Мережковский цитирует многие письма писателя, чтобы сделать заключение: «Трагизм его положения в том, что он – один среди чуждого мира».
«Ибсен»
Каждый разговор об Ибсене – настоящее литературное сражение. Равнодушные зрители очень быстро превращаются или в пламенных врагов, или в столь же пламенных друзей поэта.
Прочитав эти строки, сразу вспомнила как горячо мы обсуждали Кукольный дом Ибсена и согласилась с Мережковским. Свою нелегкую самостоятельную жизнь Ибсен начинал шестнадцатилетним аптекарским учеником в захолустном Гримштаде, вольнодумным и упрямым. Разлад с обществом, вражда против буржуазного строя – вот та сила, которая вдохновляла поэта на дерзкие стихи: Отмщенья жажду я – за все мечты, За все мои надежды… За жизнь разбитую отмщенья жажду я! Много позже, когда в жизни Ибсена появились все составляющие, чтобы назвать ее «счастливой» – здоровье, деньги, слава, семейный очаг – внутреннее смятение не покинуло его, «демон возмущения» всегда был рядом. «Самый сильный человек, – говорит Ибсен, – тот, кто один». В своем очерке Мережковский делает обзор всего творческого наследия Ибсена, но наиболее полно рассматривает трагедии «Призраки» и «Гедда Габлер», детельно анализируя женские образы.
По-видимому, женщины и в вере, и в безверии дерзновеннее мужчин.
«Достоевский» Говоря о Достоевском, проводя сравнение с Толстым и Тургеневым, Мережковский формулирует очень меткое заключение: «когда читаешь его, чувствуешь страх от его всезнания, от этого глубокого проникновения в чужую совесть».
Книг Достоевского нельзя читать: их надо пережить, выстрадать, чтобы понять. И потом они уже не забываются.
Автор перечисляет художественные приемы Достоевского: неуловимые переходы в настроении героев, резкие контрасты трогательного и ужасного, мистического и реального. В его текстах гораздо меньше культурных и бытовых подробностей, а больше динамики, его пейзажи поверхностные, созданные для передачи настроения, а не для любования природой.
Он первый показал, что поэзия городов не менее велика и таинственна, чем поэзия леса, океана и звездного неба.
«Гончаров»
Цельность и крепость души его не надломлены современным недугом. Гончаров рассудком понимает пессимизм. Но в сердце, в плоть и в кровь его не проникла ни одна капля яда.
Оценивая талант Гончарова, Мережковский приписывает ему такие эпитеты, как трезвость, простота, свежесть, здоровье... Герой очерка имеет спокойный взгляд на смерть, религия в его представлении «ласкает и согревает сердце», каждый из литературных характеров – идеальное обобщение человеческой природы, а художественные мелочи имеют статус «драгоценных». Основной трагизм жизни, приписанный автором Гончарову, звучит так: «Пошлость, торжествующая над чистотой сердца, любовью, идеалами».
«Тургенев» Очерк о Тургеневе Мережковский начинает такими словами: «Тургенев, говорят, устарел»... Чтобы следом охарактеризовать его «гением меры». А где есть мера, там есть сравнение. Автор принимает за максималистов Льва Толстого и Федора Достоевского, чтобы противопоставить их фигурам единственного минималиста Тургенева. Сравнение не для умаления талантов или заслуг, а как факт того, что без минималистов и максималисты провалились бы.
Мера всех мер, божественная мера вещей – красота.
Мережковский называет героя своих записок вечным шестнадцатилетним мальчиком, поэтом девственности, чьей страшной мукой стала трагедия пола. Он считает, что в громовых голосах Толстого и Достоевского звучит хаос, безмерность, а в тихом тургеневском – тишина гармонии, тишина красоты. Не обошлось без религиозного подтекста.
По отношению к христианству, не лицо Л. Толстого и Достоевского, наших богоискателей, а лицо «безбожного» Тургенева есть лицо всей русской интеллигенции.
«Майков» Посвящая свой очерк Аполлону Николаевичу Майкову, Мережковский рассматривает творчество поэта в связке с его сверстниками Фетом и Полонским – «жрецами чистого искусства, идеалистами 40-х годов». Об этой связи писал и сам Майков:
Те трое были… милый мой, Ты понял? – Фет и мы с тобой.
Но уже во второй части критических заметок автор обращает внимание на «односторонность» творчества Майкова, которому всегда была свойственна спокойная точность и простота, классическая мера и гармония, но не доставало эмоциональности, поэтической одержимости.
Вообще он очень легко и грациозно владеет внешней формой всех народностей и всех веков – формой, но не внутренним духовным содержанием.
Мне понравилось, как Мережковский прошелся по всему творчеству Майкова, обнаруживая античные формы даже в новом содержании, замечая бездну, отделяющую античный мир от христианского. Как бы ни пытался поэт проникнуть в сущность христианской идеи, он в глубине души остался язычником, воспевающим античность.
Его фантазия превращает все, к чему ни прикоснется, в мрамор и высекает из него дивные изваяния.
Автор приводит в пример несколько произведений Майкова, где «в порыве искреннего вдохновения», он «забывает современность и переносится в античный мир». Кстати, не один Майков грешил тем, что извлекал «из античного мира все, что в нем есть общечеловеческого, понятного всем народам и всем векам». Когда читала «Потерянный рай» Мильтона, то удивлялась постоянным отсылкам к персонажам и событиям древнегреческих мифов. Как обычно, Мережковский не обходит стороной тему христианства, замечая, что Майкову ни на одно мгновение не удалось проникнуть в сущность христианской идеи, он «не мог почувствовать искреннего желания отречься от себя и умереть, слившись с мировой любовью». Восторгаясь неподражаемо-прекрасными стихами Майкова, Мережковский с улыбкой (мне показалось, что с улыбкой) бросает:
Если бы некоторые хвалы Майкова величию Res Publicae были прочтены две тысячи лет тому назад на латинском языке перед народом или сенатом, римляне поняли бы нашего поэта, и квириты в восхищении присудили бы ему лавровый венок.
«Пушкин»
Может быть, во всей русской истории нет более горестной и знаменательной трагедии, чем жизнь и смерть Пушкина.
На всех, с кем встречался Пушкин и кто был в состоянии его понять, он производил впечатление «огромной умственной силы». Однако для многих «Пушкин только поэт, только художник», а между тем, хорошо знающие его современники (Гоголь, князь Вяземский, Плетнев, Жуковский и др.) отзывались о поэте, как о «великом мыслителе», мудреце, уже в восемнадцать лет думающем как тридцатилетний человек. За основу своего очерка Мережковский берет образ Пушкина, нарисованный в «Записках Смирновой», подтверждая, что Пушкин был начинателем русского просвещения. Как Пётр Первый, только в литературе, он закладывал фундаменты будущих зданий, пролагал дороги, рубил просеки: «Роман, повесть, лирика, поэма, драма – всюду он из первых или первый, одинокий или единственный. Ему так много надо совершить, что он торопится, переходит от замысла к замыслу, покидает недоконченными величайшие создания». Именно Пушкина называет Мережковский единственным ответом, достойным великого вопроса об участии русского народа в мировой культуре, который задан был Петром.
Вот мудрость Пушкина. Это – не аскетическое самоистязание, жажда мученичества, во что бы то ни стало, как у Достоевского; не покаянный плач о грехах перед вечностью, как у Льва Толстого; не художественный нигилизм и нирвана в красоте, как у Тургенева; это – заздравная песня Вакху во славу жизни, вечное солнце, золотая мера вещей – красота.
40 понравилось
