Цитаты из книги Новеллы

Даже закончив игру, этот шахматный робот не произнес ни звука. Сказав «мат», он остался неподвижно стоять у стола, очевидно, желая узнать, не хотим ли мы сыграть еще одну партию.

Нет соблазна сильнее, губительней и заманчивей, чем зажечь первый огонь в глазах девушки.

Самопознание уже равносильно сопротивлению, и почти всегда оно тщетно.

Все можно узнать по этим рукам, по тому, как они ждут, как они хватают, медлят: корыстолюбца - по скрюченным пальцам, расточителя - по небрежному жесту, расчетливого - по спокойным движениям кисти, отчаявшегося - по дрожащим пальцам; сотни характеров молниеносно выдают себя манерой, с какой берут в руки деньги: комкают их, нервно теребят или в изнеможении, устало разжав пальцы, оставляют на столе, пропуская игру.

Мне лично приятнее понимать людей, чем судить их.

Поверьте, молодым девушкам в этом возрасте совершенно безразлично, какие стихи они читают - плохие или хорошие, искренние или лживые. Стихи - лишь сосуды, а какое вино - им безразлично, ибо хмель уже в них самих, прежде чем они пригубят вино.

Без денег, без часов, без иллюзий покидал я Европу и не испытывал особой грусти, когда наш пароход выбирался из гавани.

Он задал мне несколько вопросов, один из них особенно удивил меня: кто я – математик или химик? «Ни то, ни другое», – ответил я. «Странно, – пробормотал он, – в бреду вы все время выкрикивали какие-то неизвестные формулы „сЗ“, „с4“. Мы ничего не могли понять».

Я не мог понять психологии человека, который верит в то, что ход конем, а не пешкой может принести ему славу и обеспечить местечко среди бессмертных, выражающееся в коротеньком примечании к руководству по шахматной игре, разумного, мыслящего человека, который, не будучи сумасшедшим, в течение десяти, двадцати, тридцати, сорока лет снова и снова посвящает всю силу своего ума нелепому занятию – во что бы то ни стало загнать в угол деревянной доски деревянного короля.

Сперва я опасался, что ты угадаешь, как я люблю тебя… Потом я уже надеялся, что ты угадаешь, как я люблю тебя… Потом я уже надеялся, что ты угадаешь и избавишь меня от этого признания…

Надо состариться, чтобы понять, что это [влюбленность], быть может, и есть самое чистое, самое прекрасное из всего, что дарит жизнь, что это святое право молодости.

Так случилось, что мы оба, из смутного чувства ненависти, совершили деяние, облечённое в личину любви; в то время как сливались воедино наши тела, мы думали и говорили о нём, только о нём.

“Допускаю… можно стыдиться посторонних… толпы, которая выуживает из газет чужую беду, смакует ее и облизывается… Но ведь близким-то можно признаться…”

Ты ведь знаешь, как любопытны люди, живущие в маленьком, тесном мирке.

Для бедняков гордость – непозволительная роскошь.

Нет нужды излагать все подробности словесного боя, длившегося от супа до пудинга.

Но допросы были еще не самым худшим. Хуже всего было возвращаться после допроса в пустоту