Цитаты из книги Rayuela

Мне все время кажется, что наши взаимоотношения подобны химической реакции: они как бы вне нас и от нас не зависят. Рисунок, который вырисовывается сам по себе.

Можно идти простым человеческим шагом по земле людей, к сообществу, которое далеко, но на той же плоскости, как на одной плоскости были Небо и Земля в той детской игре на грязной мостовой, и так, может быть, когда-нибудь войдешь в тот мир, где при слове Небо не вспоминается засаленное кухонное полотенце, и, может быть, в один прекрасный день ты или кто-нибудь другой увидит истинный облик мира...

А так грустно, Орасио, потому, что это прекрасно.

- Ты чего ни коснешься - все распадается, даже если просто посмотришь, - сказала Пола. - Ты - будто страшная кислота, я тебя боюсь.

... с одной стороны - пассивность характера, а с другой - максимальная свобода и незанятость; из-за отсутствия - вследствие лени - принципов и убеждении он острее чувствовал, что жизнь имеет свою ось (так называемое ощущение флюгера), и способен был из лени отказаться от чего-то, но зато наполнить пустоту, образовавшуюся вследствие отказа, новым содержимым, свободно избранным под действием сознания или инстинкта, гораздо более открытого, свободного, более экуменического - скажем так.

Они договаривались, что будут бродить по такому-то кварталу в определенный час. Им нравилось дразнить судьбу: а вдруг они не встретятся и целый день будут злиться поодиночке в кафе или на площади и прочтут одной книгой больше.

они целовались или разглядывали начерченные на земле клетки классиков — любимая детская игра, заключающаяся в том, чтобы, подбивая камешек, скакать по клеткам на одной ножке — до самого Неба

- Послушай, как Сто-Песо заливается. - Наверное, корм задают божьей твари, - сказала Хекрептен. - Вот он и благодарит... - Благодарит, - повторил Оливейра. - А как ещё отблагодарить того, кто держит в клетке? - Животные этого не понимают. - Животные, - повторил Оливейра.

В пятнадцать лет он понял, что «я знаю только одно, что ничего не знаю»; и совершенно неизбежным представлялся ему воспоследовавший за этим откровением яд цикуты, нельзя же, в самом деле, бросать людям такой вызов безнаказанно, я вам говорю.

Разве можно выбирать в любви, разве любовь - это не молния, которая поражает тебя вдруг, пригвождает к земле посреди двора?

- А вдруг и с любовью так, - сказал Грегоровиус. - Как чудесно: восхищаешься рыбками в аквариуме, а они внезапно взмывают в воздух и летят, точно голуби. Дурацкая надежда, конечно. Мы все отступаем из страха ткнуться носом во что-нибудь неприятное. Нос как край света - тема для диссертации.

Я плачу потому, что мне хочется плакать, а главное — не для того, чтобы меня утешали.

- Она меня не любит. Чего только не бывает среди людей.

Ваш муж... Простите, ваш супруг страшно обрадуется, когда придёт из публичного... простите, из публичной библиотеки.

Он пробовал потянуть конец, и из клубка вытягивалась длинная нить, метры за метрами, просто метрометрия какая-то, словометрия, анатометрия, патриометрия, болеметрия, дурнометрия, тошнометрия, всё что угодно, но только не клубок.

я хочу сказать другое, почти неуловимое для понимания: что «душа» (мое «я-не-ногти») является душой тела, которое не существует.

– В грудь ударило, – сказал парень. – Я видел собственными глазами. – В таком случае… Не следует ли известить его семью? – У него нет семьи, он писатель. – А, – сказал Оливейра.

Мужчину сменить или лифчик - какая разница.

Нельзя говорить об этапах, если не можешь определить главную цель

Грегоровиусу подумалось, что, догадайся Оливейра, где может находиться Лусиа, он бы стремглав выбежал из комнаты. Похоже, его специальность – пропащие дела. Сперва дать делу пропасть, сперва потерять, а потом нестись искать как сумасшедший.