Цитаты из книги Mantissa

- Роман, отражающий жизнь, уж лет шестьдесят как помер, милая Эрато. Ты думаешь, в чем суть модернизма? Не говоря уже о постмодернизме? Даже самый тупой студент теперь знает, что роман есть средство размышления, а не отражения! (...) Темой серьезного современного романа может быть только одно: как трудно создать серьезный современный роман. Во-первых, роман полностью признает, что он есть фикция, только фикция и ничего более, а посему в его планы не входит возиться с реальной жизнью, с реальностью вообще. (...) Во-вторых. Естественным следствием этого становится то, что писать о романе представляется гораздо более важным, чем писать сам роман. Сегодня это самый лучший способ отличить настоящего писателя от ненастоящего

В-третьих. Это самое главное. На творческом уровне в любом случае нет никакой связи между автором и текстом. Они представляют собою две совершенно отдельные единицы. Ничего – абсолютно ничего – нельзя заключить или выяснить ни у автора в отношении текста, ни из текста в отношении автора. Деконструктивисты доказали это, не оставив и тени сомнения. Роль автора абсолютно случайна, он является всего лишь агентом, посредником. Он не более значителен, чем продавец книг или библиотекарь, который передает текст читателю qua объект для чтения.

- Я знаю - у меня есть недостатки. И нос мой действительно на пару миллиметров длиннее, чем надо. - Она умолкает. - У меня как-то еще один друг был. Он вечно подсмеивался над этим. Вообще-то, он был подонок. Ушел к до смерти скучной Каллиопе. Впрочем, кое-чем отплатить ему я сумела.

• И кто же такой это был?
• Ничего, что я так много болтаю? А то скажи. Ну, на самом-то деле я так сделала, что "нос" навеки прилип к его имени. А потом его отправили в ссылку. Где он написал кошмарную, длиннющую, как ее там, про основание этого, как его... ну, знаешь, марш-марш-марш...
• Рима?
• Рима.
• Ты спутала двух совсем разных людей.
• Нет, не спутала. Я в жизни его не забуду.
• Это Вергилий писал о Риме.
• Ну конечно же! Какой ты умный, что вспомнил.
• А тот, с которым у тебя был роман, - Овидий.

• Майлз, ты абсолютно уверен?
• Публий Овидий Назон. Назо - нос.
• Да, теперь я припоминаю. Раз ты сказал. Вроде бы я вдохновила его на какие-то оды или что-то такое?
• Господи Ты Боже мой! Это уже Гораций.
• Ну да, конечно. Прелестную вещицу написал. Про воробья.

• А его-то я как раз помню. Он такая прелесть! Так забавно было его дразнить. Знаешь, я ведь была его Ливией.
• Лесбией, Боже милостивый!

• Милый, прости, пожалуйста. Я же стараюсь.

Вот что, однако, рождает у многих убеждение, что существование бога трудно доказуемо. Они не способны подняться мыслями над предметами, воспринимаемыми посредством чувств; они настолько не привыкли рассматривать что бы то ни было без того, чтобы прежде не вообразить его себе - а ведь это есть способ мышления, применимый лишь к материальным объектам, - что все невообразимое кажется им непостижимым. Об этом явственно свидетельствует тот факт, что даже философы преподносят своим ученикам как максиму, что ничто не может быть воспринято умом, не будучи прежде воспринято чувствами... из чего, однако, следует, что концепции бога здесь вовсе нет места. Мне представляется, что те, кто пытается использовать воображение, чтобы постичь эту концепцию, ведут себя так, словно хотят воспользоваться зрением, чтобы слышать звуки или ощущать запахи. ( Rene Descartes. Discours de la Methode)