Цитаты из книги Galapagos

Бо мине після оргазму десять хвилин - і що далі? Нічог оне вдієш, знов його прагнеш. А треба ж робити уроки!

Ни один отдельно взятый человек не мог ставить себе в заслугу создание столь безупречно действовавшей ракеты. Она являлась коллективным достижением всех, кто когда-либо ставил свои большие мозги на службу решению проблемы, как собрать и сконцентрировать рассеянное в природе насилие, чтобы затем в виде относительно компактных упаковок обрушить его на головы врагов.

Как и множество других патологических личностей, Макинтош под влиянием внезапного импульса был способен почти на все, ничего особо при этом не ощущая. Логическое объяснение его поступков приходило к нему всегда позже, на досуге. И да будет подобное поведение сочтено сжатой подоплекой той войны, в которой я имел честь участвовать: войны во Вьетнаме.

И закон естественного отбора был бессилен против различных новых технологий. Ни одна самка какого бы то ни было вида – за исключением, быть может, носорога – не могла родить ребенка, который был бы огнеупорным и неуязвимым для бомб и пуль.

И Мэри в конце весеннего полугодия 1981 года обронила в беседе с коллегой-преподавательницей: «Для некоторых забеременеть все равно что простудиться». И в этом, безусловно, была аналогия: простуды, как и дети, порождаются микроорганизмами, которые ничто так не любят, как слизистую оболочку.

В то время это казалось безобидным и даже комичным. Как если бы Эквадор в приступе империалистического помешательства решил присоединить к своей территории пролетающее мимо Земли астероидное облако.

Закон естественного отбора исправил все недостатки без какого бы то ни было постороннего вмешательства.

Для чего столь многие из нас в те времена намеренно вышибали из головы почти все мысли алкоголем, остается тайной. Быть может, таким способом мы пытались дать эволюции толчок в нужном напрвлении - в сторону уменьшения размеров мозга.

Как же любили люди болтать без умолку в те времена! Каждый только и делал что "ля-ля-ля" - целыми днями напролет. Некоторые даже во сне.

Покуда они убивали людей при помощи обычного, а не атомного оружия, их превозносили как гуманных государственных деятелей. До тех пор, пока они воздерживались от применения ядерных вооружений, никто, казалось, не собирался называть своим именем массовое убийство, продолжавшееся после завершения Второй мировой войны. А имя ему, несомненно, было «Третья мировая война»

человечество в других местах находится на грани вымирания и все меньше способно оказывать сопротивление другим животным видам – имейся у тех предпосылки занять на планете главенствующее положение

В конце концов шансов на выживание оказалось бы больше не у самых удачливых бойцов, а у наиболее умелых рыболовов. Так уж обстоит все здесь, на островах

Шесть девочек из племени канка-боно увязались с ними, тем самым поставив звездочку и перед именем собаки. Ибо той предстояло вскоре быть убитой и  съеденной этими малютками. То было неподходящее время, чтобы быть собакой.

по крайней мере они были вместе, связанные языком, религиозными верованиями, шутками, песнями и  так далее. Это же самое они, уходя одна за другой в  голубой туннель, ведущий в загробную жизнь, оставили своим детям, рожденным на Санта-Росалии: утешение быть вместе и делить друг с другом язык, религию, шутки и песни канка-боно.

Они носили в себе немало истин, которые готовы были упорно и гордо отстаивать, но ни одна из них не была приложима к тому, что им до того времени довелось увидать в Гуаякиле. За исключением одной, вера в которую была совершенно гибельной в городских условиях миллион лет тому назад: что родственники ни за что не причинят им вреда. Кеседа же намеревался подвергнуть их страшной опасности, сделав из них воровок и побирушек, а затем, как только станет возможным, и  проституток

Все дело заключалось в головах людей. Они просто изменили свой взгляд на бумажное богатство, но по практическим своим последствиям перемена эта могла сравниться с прямым попаданием в Землю метеорита размером с Люксембург, от которого планета сошла бы с орбиты.

И голод этот был столь же очевидно продуктом переразвитости человеческого мозга, как и Девятая симфония Бетховена.