Короли и капуста. Рассказы

При всей моей большой любви к О. Генри, его единственное крупноформатное произведение я читала лишь однажды - и не запомнила ровным счетом ничего. И вообще-то собиралась перечесть свои любимые новеллы. Но в добытом мной прекрасном и объемном сборнике новелл "Короли и капуста" шли первыми, так что отчего бы не перечитать, чтобы не нарушать очерёдности. А надо вам сказать, что перед этим меня постиг жестокий нечитун, и я прибегла к помощи О. Генри как к проверенному средству от моральной усталости. И я завязла. "Короли и капуста" давались мне с чудовищным усилием: приходилось буквально принуждать себя прочесть несколько страниц. Я не понимала, что происходит, грешила на нечитун, но впервые за много лет у меня с текстом О. Генри не устанавливалась связь. Его юмор, его доброта, обаяние его персонажей как будто перестали восприниматься, растворившись в безумно скучном "развлекательном" тексте. Так бы я и мучилась, но в какой-то момент мне в тексте попалась неясность. Даже не помню, в каком эпизоде, но что-то было не до конца понятным, любопытно стало узнать, "что же хотел сказать автор", а оригинала под рукой не было. Ну и ладно, посмотрим еще переводы. И тут выяснилось, что в огромном большинстве изданий и сборников повесть О. Генри представлена почти монопольно в переводе К. Чуковского. Корней Иванович - великий переводчик, кто станет с этим спорить? И может ли быть смысл повторно переводить то, что он уже перевел раз и на века? Но всё же, задавшись целью удовлетворить свое любопытство и прояснить неясность, я не без труда нашла перевод Татьяны Ивановой. У нее то, что было не совсем понятно у Чуковского, оказалось изложено проще. Ну и ок, миссия выполнена, продолжим. Но когда ты всю жизнь увлечена искусством перевода (которое тебе, к тому же, не даётся), сравнение переводов - искушение, которому трудно не поддаться. И вот я уже параллельно читаю оба издания, восхищаясь талантом Чуковского: поразительной ёмкостью его строки, его ритмикой, его лексическим богатством, выделяя для себя особенно виртуозные фразы. Да, это талант в сочетании с мастерством; да, Ивановой не под силу с этим соперничать, какое там, и речи быть не может! У нее предложения более длинные, нет гениального умения сокращать, не теряя смысла, нет этих ярких находок, этих сочных неизбитых словечек... Второе место, что тут говорить... Но как будет восприниматься этот более слабый перевод, если читать его отдельно? Ведь будет же заметно, сто процентов, что он слабый - и любопытно, каким тогда будет впечатление от текста? С такими мыслями я начала читать повесть "Короли и капуста" в переводе Т. Ивановой, и какое же счастье, что мне в руки попал этот перевод! Иначе моё впечатление о повести так и осталось бы значительно худшим, чем сейчас.

Начав читать со скепсисом, я вдруг поняла, что читаю... О. Генри. Всё, что я так люблю у этого автора, стало проступать и узнаваться. А "слабостей", которые мешали бы восприятию текста, не ощущалось совсем. И - верите или нет - прошел нечитун. Я больше не продиралась сквозь текст, я "подключилась" к нему и наконец-то смогла увлечься повествованием. Чтобы удостовериться в этой странности, попробовала вернуться к Чуковскому - и тогда окончательно поняла, что происходит.

По моему в высшей степени скромному (но твердому) мнению, "Короли и капуста" О. Генри в переводе К. Чуковского просто ужасны. Корней Иванович - высококлассный переводчик: он мастерски владеет построением и ритмикой фразы - сказывается навык стиховедения, у него богатейший и необыкновенно выразительный словарный запас. Но его как будто "заносит", в его переводе много себя, своего темперамента, который подминает О. Генри и порой заглушает авторский стиль, словно тромбон скрипичное соло. И при обилии замечательных переводческих находок, текст в целом оказывается стилистически искаженным.

В каждом пособии по переводу говорится о том, что не стоит лишний раз употреблять стилистически окрашенную лексику вместо нейтральной. Там, где у Т. Ивановой "флегматичные", у К. Ч. - "скудоумные". Где у Т. И. "Во всем городе слышны были женский плач и стенания", у К. Ч. "Весь город наполнился женским вытьем".

Он спрыгнул в шлюпку, отодвинул скобу, и из трюма стали выползать черномазые — потные, но улыбающиеся. (К. Ч.)

** Он мягко спрыгнул на шлюп и пнул ногою засов люка. Потные и улыбающиеся карибы шумно полезли наверх. (Т. И.)

___

Нагнувшись, он приподнял мертвого за тощие плечи и подостлал под них свой бесценный, единственный флаг. Потом он снял с себя бриллиантовую звезду — орден Сан-Карлоса и, словно булавкой, скрепил ею концы флага на груди у адмирала. (К. Ч.)

** Он наклонился, приподнял мертвого за обмякшие плечи и положил его на свой бесценный и единственный в мире флаг, скрепив концы флага на груди у Фелипе алмазной звездой ордена Сан-Карлоса, который он снял с собственного кителя. (Т. И.)

_

Выбор лексики, сделанный Чуковским, порой приводит на ум английское определение "tone deaf" (~ бестактный). Общий тон у его перевода - какой-то разухабистый и залихватский, выбор лексики - неоправданно простецкий, из-за чего нередко появляется оттенок презрительной насмешки там, где это совсем не нужно. У О. Генри насмешка всегда добрая, всегда с оттенком любви и сочувствия к людям, - Чуковский человек совсем другого склада. Его юмор напоминает стенгазету, в которой "пропесочивают" "проштрафившихся". Из-за этого, например, совершенно искажен эмоциональный фон одной из моих любимых глав повести - "Редкостный флаг". Словно, боясь сентиментальности (которой О. Генри в хорошем смысле слова совсем не лишен), Ч. превратил этот трагикомический, отчасти романтический и трогательный текст в грубый фарс. Там, где рассказы О. Генри напоминают рисунки Нормана Рокуэлла, Чуковский превращает их в карикатуры из журнала "Крокодил".

В погоне за лаконичностью, динамичностью и "разговорностью" оказались утрачены многие нюансы, как эмоциональные, так и иронические. Юмор О. Генри гораздо тоньше, чем передаёт Чуковский: тот просто ради краткости срезает мелкие детали как что-то незначительное. Плюс нескончаемые словесные "коленца" (есть такое старинное выражение - "выкидывать коленца". Так вот в контексте перевода Ч. оно кажется до забавного уместным).

Клэнси был американцем с ирландским темпераментом и вкусами космополита. Многими профессиями он занимался, но каждой — только короткое время. У него была натура бродяги. Цинкография была лишь небольшим эпизодом его скитальческой жизни. Иногда он соглашался передать своими словами какое-нибудь событие, отметившее его вылазки в мир экзотический и неофициальный. Сегодня, судя по некоторым симптомам, он был склонен кое-что разгласить. (К. Ч.)

** Клэнси был американцем по паспорту, ирландцем по крови и космополитом в душе. За свою жизнь он переменил множество профессий, так как не мог долго заниматься чем-нибудь одним. В жилах его весело булькала кровь искателя приключений. [... ] Иногда друзьям удавалось уговорить его произвести словесную реконструкцию некоторых из его путешествий в те края, где не существует светских формальностей, зато есть много интересного и необычного. Однако сегодня было видно, что ему самому не терпится рассказать какую-нибудь историю. (Т. И.)

___

Не знаю, виной ли тому почти вековая давность перевода Ч. и изменившиеся за это время языковые нормы, но текст кажется полным словесной вычурности, в которой совершенно нет нужды и которая делает чтение не-вы-но-си-мым. Не покидает невежливое - хоть и немыслимое по отношению к мэтру - желание попросить переводчика ну хоть немного поменьше выделываться.

Так во всех экзотических, дьявольски жарких местах на земле белые люди сходятся вместе по окончании работ, чтобы, браня и порицая чужое, тем самым закрепить за собою права на великое наследие предков. (К. Ч.) **

Так уж повелось во всех знойных и экзотических уголках земли – вечером, когда работа окончена, белые люди собираются вместе, дабы сберечь свое великое наследие посредством охаивания всего чужого. (Т. И.)

Удивительное свойство перевода Чуковского: невозможно придраться к качеству языка - и при этом с трудом понимаешь смысл сказанного!

Не падайте духом! — сказал оптимист Кьоу. — И пусть они откроют магазин. Я недаром поработал нынче. На первое время мы можем устроить бум. Чуть откроется магазин, я войду и куплю шесть пар. Я уже говорил кое с кем и объяснил им, какая случилась катастрофа, и все наши накупят себе столько башмаков, как будто они стоножки. (К. Ч.)

** Не унывайте, – сказал оптимистически настроенный Кио. – И пусть они открывают свой магазин. Сегодня днем я не терял времени даром. Мы поможем вызвать по крайней мере временный бум на рынке обуви. Я лично куплю шесть пар, как только двери их магазина откроются. Я тут побегал по городу, переговорил со всеми нашими и объяснил им, какая приключилась беда. Они будут так скупать у Хемстеттера туфли, как будто все они сороконожки. (Т. И.)

___

За углом находился салун, художественно убранный электрическими вентиляторами и холодными напитками. Я сделал этот салун своей главной квартирой и каждые четверть часа выбегал оттуда на улицу поглядеть на маленького человека, флибустьерствующего граблями и лопатой. Жара стояла страшная, не меньше, чем сейчас." (К. Ч.)

** За углом находился первоклассный салун с электрическими вентиляторами и охлажденными напитками. Я сделал этот салун своей штаб-квартирой и каждые пятнадцать минут выходил на улицу посмотреть, как коротышка-генерал флибустьерит метлой и лопатой. А денек был как раз такой же жаркий, как сегодня, и воздух был похож на горячий суп. (Т. И.)

__

Теперь мне не до vino bianco. Эта эпоха прошла. Вино сыграло свою роль, и довольно. Сказать правду, гораздо больше входило мне в уши, чем в рот. Едва ли кто догадывался об этом. Но сегодня не будет больше ни карт, ни морщин на лбу. Обещаю. Иди сюда. (К. Ч.) **

Период vino bianco окончен. Вино уже сыграло свою роль. Да и не так уж много я пил, как они тут рассказывают, – вообще-то я не столько пил, сколько слушал. Но сегодня больше не будет ни бумаг, ни хмурых взглядов. Это я тебе обещаю. Иди же ко мне. (Т. И.)

_ На мой взгляд, худшая часть в переводе Чуковского - диалоги. Как мы знаем, они характеризуют персонажа. У Ч. диалоги только усиливают впечатление, что герои О. Генри переехали на страницы журнала советской сатиры. (Забавная деталь: у К. Ч. персонажи частенько пьют водку, тогда как у Т. И. - и О. Генри - бренди.) Перевод Татьяны Ивановой более современен, как в языковом, так и в мировоззренческом смысле, более чуток к нюансам и внимателен к деталям, более точен психологически. О чём это говорит? О том, что перевод, сделанный мэтром, не может раз и навсегда поставить точку в попытках перевести произведение. Новые переводы интересны уже как минимум тем, что они современны. А вообще было невероятно интересно сравнивать, обнаруживать находки у обоих переводчиков и наблюдать за тем, как два перевода дополняют друг друга.

Я определённо советовала бы начинать знакомство с повестью О. Генри на русском языке с перевода Татьяны Ивановой. А мне без знакомства с оригиналом, похоже, теперь не обойтись.