Цитаты из книги Подвиг

Это было как раз в тот год, когда убили в сарае австрийского герцога, - Мартын очень живо представил себе этот сарай, с хомутами по стене, и герцога в шляпе с плюмажем, отражающего шпагой человек пять заговорщиков в черных плащах, и огорчился, когда выяснилась ошибка.

Карниз напоминал бутафорию кошмаров.

Его жена, Софья Дмитриевна, жила в то время с сыном под Ялтой: городок примерял то одну власть, то другую, и все привередничал.

Он заметил, что всякий считает должным говорить с ним о России, выяснить, что он думает о революции, об интервенции, о Ленине и Троцком, а иные, побывавшие в России, хвалили русское хлебосольство или спрашивали, не знает ли он случайно Иванова из Москвы.

Оказалось однако, что Юрия Тимофеевича Грузинова не так-то легко привести в благое состояние духа, когда человек вылезает из себя, как из норы, и усаживается нагишом на солнце. Юрий Тимофеевич не желал вылезать.

...и Мартын, вспоминая, подмечал некую особенность своей жизни: свойство мечты незаметно оседать и переходить в действительность, как прежде она переходила в сон.

«Кажется, забусило», — проговорил Мартын, вытянув руку. «Вы бы еще сказали "пан Дождинский" или "князь Ливень"», — заметила Соня и на ходу переменила шаг, чтоб идти в ногу с матерью.

чувство богатого одиночества, которое он часто испытывал среди толпы, блаженное чувство, когда себe говоришь: вот, никто из этих людей, занятых своим дeлом, не знает, кто я, откуда, о чем сейчас думаю, - это чувство было необходимо для полного счастья, и мартын, с замиранием, с восторгом себe представлял, как - совершенно один, в чужом городe, в лондонe, скажем, - будет бродить ночью по неизвeстным улицам

" Иногда бывает, что, рассказывая виденный сон, мы невольно кое-что сглаживаем, округляем, подкрашиваем, чтобы поднять его хотя бы до уровня нелепости реальной "

“Русское словообразование, рождение новых слов, — сказал Мун, обернувшись вдруг к улыбающемуся Дарвину, — кончилось вместе с Россией; то есть два года тому назад. Все последующее — блатная музыка”.

«Он усматривал в октябрьском перевороте некий отчетливый конец. Охотно допуская, что со временем образуется в Советском Союзе, пройдя через первобытные фазы, известная культура, он вместе с тем утверждал, что Россия завершена и неповторима, – что ее можно взять, как прекрасную амфору, и поставить под стекло. Печной горшок, который там теперь обжигался, ничего общего с нею не имел. ... Ему нравилась ее завершенность. Она была расцвечена синевою вод и прозрачным пурпуром пушкинских стихов."

"С ума сойти, все заложено, - сказала она, - и пояснила: "Да нет, не вещи, а у меня в носу. Вещи, впрочем, тоже".

Порою она думала о том, что Россия вдруг стряхнет дурной сон, полосатый шлагбаум поднимется, и все вернутся, займут прежние свои места, — и Боже мой, как подросли деревья, как уменьшился дом, какая грусть и счастье, как пахнет земля...

У всякого человека с большим воображением бывают грёзы пророческие, - такова математика грёз. --- От солнца волосы посветлели, лицо потемнело, - он казался негативом самого себя.

...вполне сытый чемодан... --- ...солнечной раной открылась дверь... --- ...среди цветущих реклам... --- ...быстрый бег письма... --- ...морозный металл ужалил пальцы...

Тогда-то Мартын впервые понял, что человеческая жизнь идет излучинами, и что вот, первый плес пройден

Я никак не могу понять, как молодой человек, довольно далекий от русских вопросов, скорее, знаете, иностранной складки, мог оказаться способен на... на подвиг, если хотите.