Цитаты из книги Великие исполнители. Том 12

– Ну-с, все теперь? – Нет, вот мне еще пишут сектанты, – сказал Нехлюдов, вынимая из кармана письмо сектантов. – Это удивительное дело, если справедливо, что они пишут. Я нынче постараюсь увидать их и узнать, в чем дело. – Вы, я вижу, сделались воронкой, горлышком, через которое выливаются все жалобы острога, – улыбаясь, сказал адвокат. – Слишком уж много, не осилите.

Ну-с, другое дело – прошение на высочайшее имя Федосии Бирюковой – написано; если поедете в Петербург, возьмите с собой, сами подайте и попросите. А то сделают запрос в министерство юстиции, там ответят так, чтобы скорее с рук долой, то есть отказать, и ничего не выйдет. А вы постарайтесь добраться до высших чинов. – До государя? – спросил Нехлюдов. Адвокат засмеялся. – Это уж наивысшая – высочайшая инстанция. А высшая – значит секретаря при комиссии прошений или заведывающего.

Нехлюдов сел, старуха стала перед ним, подперла правой рукой щеку, подхватив левой рукой острый локоть правой, и заговорила певучим голосом: – И старый же ты стал, ваше сиятельство; то как репей хороший был, а теперь что! Тоже забота, видно.

– Бедному жениться и ночь коротка, богатому только задумал, загадал, – все тебе, как пожелал, так и сбудется.

В это время в комнату влетела быстрым шагом маленькая, страшно безобразная, курносая, костлявая, желтая женщина – жена адвоката, очевидно нисколько не унывавшая от своего безобразия. Она не только была необыкновенно оригинально нарядна, – что-то было на ней накручено и бархатное, и шелковое, и ярко-желтое, и зеленое, – но и жидкие волосы ее были подвиты, и она победительно влетела в приемную.

И это понимание его, то есть признание его высоких достоинств, свидетельствовало для Нехлюдова об ее уме и верности суждения.

Все было ясно. Ясно было, что все то, что считается важным и хорошим, все это ничтожно или гадко, и что весь этот блеск, вся эта роскошь прикрывают преступления старые, всем привычные, не только не наказуемые, но торжествующие и изукрашенные всею тою прелестью, которую только могут придумать люди.

...Не знаю, либерал ли я, или что другое, - улыбаясь, сказал Нехлюдов, всегда удивлявшийся на то, что все его причисляли к какой-то партии и называли либералом только потому, что он, судя человека, говорил, что надо прежде выслушать его, что перед судом все люди равны, что не надо мучать и бить людей вообще, а в особенности таких, которые не осуждены.

Не понимаю, а если понимаю, не согласен.

Поступок дурной можно и не повторить и раскаяться в нем, дурные же мысли родят все дурные поступки. Дурной поступок только накатывает дорогу к дурным поступкам; дурные же мысли неудержимо влекут по этой дороге.

... Люди хотели делать невозможное дело: будучи злы, исправлять зло...

Радовало и подымало на не испытанную им высоту сознание того, что никакие поступки её не могут изменить его любви к ней. Пускай она заводит шашни с фельдшером - это её дело: любит он её не для себя, а для неё и для бога.

Он испытывал теперь к ней чувство, никогда не испытанное им прежде. Чувство это не имело ничего общего ни с первым поэтическим увлечением, ни еще менее с тем чувственным влюблением, которое он испытывал потом, ни даже с тем чувством сознания исполненного долга, соединенного с самолюбованием, с которым он после суда решил жениться на ней.

Он прочел еще 7-й, 8-й, 9-й и 10-й стихи о соблазнах, о том, что они должны прийти в мир, о наказании посредством геенны огненной, в которую ввергнуты будут люди, и о каких-то ангелах детей, которые видят лицо Отца Небесного. «Как жалко, что это так нескладно, – думал он, – а чувствуется, что тут что-то хорошее».

«Я жить хочу, хочу семью, детей, хочу человеческой жизни», – мелькнуло у него в голове.

Ему стало завидно и захотелось себе такого же изящного, чистого, как ему казалось теперь, счастья.

Нехлюдов почувствовал давно не испытанное им душевное состояние полного довольства собой, точно как будто он теперь только узнал, какой он был хороший человек.