Цитаты из книги Избранное

Может быть, её красоту можно бы на скрипке сыграть, да и то тому, кто это скрипку как свою душу знает.

Это праздничек нам, – человека травить, это мы любим.

И слезы, и крики их, и все взаимные мучения, вспыхивая часто, угасая быстро, становились привычны мне, всё меньше возбуждали меня, всё слабее трогали сердце.

Долго спустя я понял, что русские люди, по нищете и скудости жизни своей, вообще любят забавляться горем, играют им, как дети, и редко стыдятся быть несчастными.

Как умел, я объяснил ей, что вот, закрыв глаза, я помню стихи, как они напечатаны, но если буду читать — подвернутся другие слова.
— Ты не притворяешься?
Я ответил — нет, но тотчас подумал: «а может быть, притворяюсь?» И вдруг, не спеша, прочитал стихи совершенно правильно; это меня удивило и уничтожило

Он так часто и грустно говорил: было, была, бывало, точно прожил на земле сто лет, а не одиннадцать.

В детстве я представляю сам себя ульем, куда разные простые, серые люди сносили, как пчелы, мед своих знаний и дум о жизни, щедро обогащая душу мою, кто чем мог. Часто мед этот бывал грязен и горек, но всякое знание – все-таки мед.

– Вот что, Ленька, голуба́ душа, ты закажи себе это: в дела взрослых не путайся! Взрослые – люди порченые; они Богом испытаны, а ты еще нет, и – живи детским разумом. Жди, когда Господь твоего сердца коснется, дело твое тебе укажет, на тропу твою приведет, – понял? А кто в чем виноват – это дело не твое. Господу судить и наказывать. Ему, а – не нам!

- Хитер ты али простодушен, а?
- Не знаю...
- Не знаешь? Ну, так я тебе скажу: будь хитер, это лучше, а простодушность - та же глупость, понял? Баран простодушен. Запомни! Айда, гуляй...

Она хоть и об одной руке, сама-то не работница, так ведь показать умела. А хороший указчик дороже десяти работников.

Она была так же интересна, как и пожар; освещаемая огнем, который словно ловил ее, черную, она металась по двору, всюду поспевая, всем распоряжаясь, всё видя.

Мне очень нравился бабушкин Бог, такой близкий ей, и я часто просил ее: — Расскажи про бога!Она говорила о нем особенно: очень тихо, странно растягивая слова, прикрыв глаза и непременно сидя;

Дни нездоровья были для меня большими днями жизни. В течении их я, должно быть, сильно вырос и почувствовал что-то особенное. С тех дней у меня явилось беспокойное внимание к людям, и, точно мне содрали кожу с сердца, оно стало невыносимо чутким ко всякой обиде и боли, своей и чужой.

Впервые при мне он ударил бабушку, и это было угнетающе гадко, открывало что-то новое в нем - такое, с чем нельзя было примириться и что как будто раздавило меня.

Бабий говор, пьяный рев мужиков, звонкие крики детей, басовитое пение гармоники — всё сливается густым гулом, мощно вздыхает неутомимо творящая земля. Всё – грубо, обнаженно и внушает большое, крепкое чувство доверия к этой черной жизни, бесстыдно-животной. Хвастаясь своими силами, она тоскливо и напряженно ищет, куда излить их.

Таков порядок: все воруют, и сам хозяин тоже любит взять чужое.

– Ты правильно в Персию собрался, там хоть ничего не поймешь – чужой язык! А на своём языке – одни подлости!

Где господь не догадается, там чиновник домыслит.

Водка и женщина – единственные забавы в этой жизни.

– Мальчику с девочкой дружиться – это хорошее дело! Только баловаться не надо… И простейшими словами объясняла нам, что значит «баловать». Говорила она красиво, одухотворенно, и я хорошо понял, что не следует трогать цветы, пока они не распустились, а то не быть от них ни запаху, ни ягод.