Цитаты из книги Детство

То, что он предложил войти к нему не через дверь, а через окно, ещё более подняло его в моих глазах.

Долго спустя я понял, что русские люди по нищете и скудности жизни своей, вообще любят забавляться горем, играют им, как дети, и редко стыдятся быть несчастными.

Город на Каме, Где - не знаем сами! Не достать руками, Не дойти ногами!

Скучно; скучно как-то особенно, почти невыносимо; грудь наполняется жидким, теплым свинцом, он давит изнутри, распирает грудь, ребра; мне кажется, что я вздуваюсь, как пузырь, и мне тесно в маленькой комнате, под гробообразным потолком.

Я хорошо видел, что дед следит за мною умными и зоркими зелеными глазами, и боялся его. Помню, мне всегда хотелось спрятаться от этих обжигающих глаз. Мне казалось, что дед злой; он со всеми говорит насмешливо, обидно, подзадоривая и стараясь рассердить всякого.

– Дедушка говорит, что ты, может, фальшивые деньги делаешь… – Дедушка? Мм… Ну, это он пустяки говорит! Деньги, брат, – ерунда… – А чем за хлеб платить? – Н-да, брат, за хлеб надобно платить, верно… – Видишь? И за говядину тоже… – И за говядину… Он тихонько, удивительно мило смеется, щекочет меня за ухом, точно кутенка, и говорит: – Никак не могу я спорить с тобой, – забиваешь ты, брат, меня; давай лучше помолчим…

Мыла мне лицо, прикладывала к синякам бодягу, медные монеты или свинцовую примочку и уговаривала: – Ну, что ты все дерешься? Дома смирный, а на улице ни на что не похож! Бесстыдник. Вот скажу дедушке, чтоб он не выпускал тебя… Дедушка видел мои синяки, но никогда не ругался, только крякал и мычал: – Опять с медалями? Ты у меня, Аника-воин, не смей на улицу бегать, слышишь!

Будь хитер, это лучше, а простодушность - та же глупость.

Когда ты будешь офицером, я уж буду атаманом, и тебе нужно будет ловить меня, и кто-нибудь кого-нибудь убьет, а то в плен схватит. Я тебя не стану убивать.

Он окончательно заболел скупостью и потерял стыд.

Впереди всех быстро шел небольшой сухонький старичок, в черном длинном одеянии, с рыжей, как золото, бородкой, с птичьим носом и зелеными глазками.

Через несколько дней я, бабушка и мать ехали на пароходе, в маленькой каюте; новорожденный брат мой Максим умер и лежал на столе в углу, завернутый в белое, спеленатый красною тесьмой.

Бедные – не страшны, не опасны, в этом меня незаметно убедило жалостное отношение к ним бабушки и презрительное – со стороны деда.