Цитаты из книги Black Spring

У Р. Н. была, конечно, уважительная причина не являться на похороны — отсутствие ног. Г. У. был слишком злобным и гордым, чтобы затруднять себя поиском оправдания.

Всего красивее город, когда он объят горячкой сладостной смерти. Так долго бросавший вызов природе гулом своих электростанций, зловещим рокотом холодильных установок, беззвучностью пробковых стен небоскребов, в отчаянии громоздит он все новые стены, растворяясь в бездушном сиянии покрытых лаком ногтей, тревожа небесную гладь дикарской пестротой плюмажей.

Либо мир повредился в рассудке, либо струна моего инструмента натянута недостаточно туго. Заговори я темно и невразумительно, - и меня тут же поймут. Грань меж пониманием и непониманием не толще волоска;

В жизненном уравнении мой знак - бесконечность.

Видение конца — не оно ли так властно притягивало к себе людей XVIII столетия? Заглянув в бездну, они ужаснулись. Им захотелось двинуться вспять, еще раз укрыться в тепле женского чрева.

Бесспорно, нет ничего лучше, нежели ехать в ночном поезде, когда все пассажиры спят, и извлекать из их открытых ртов великолепные сочные кусочки невыговоренной речи. Когда человек спит, в его сознании происходит тьма событий, оно мчится сквозь них, как поезд сквозь тучу летних мух, затягиваемых в его вихревой поток.

Вот что я придумал позавчера: «Данте написал поэму о пр……ей». Обязательно с отточием: у меня нет ни малейшего желания, чтобы меня разорвали на части цензоры.[10] Вдумайтесь: роман начинается с пр……ей! С маленькой индивидуальной камеры пыток, до которой, разумеется, не должно быть никакого дела цензорам! 10 В оригинале — иронический обыгрыш: английское слово hell (букв. ад, преисподняя) согласно цензурным установлениям в Великобритании и США в 20–30-е годы входило в число непечатных.

...отчего двойней? почему не тройней? не четверней? какой смысл останавливаться на достигнутом?

С экстатических высот всегда быстро скатываешься. Начинаешь с божественного, а кончаешь темным переулком, из которого за милую душу улепетываешь.

Оборачиваюсь направо и вдруг узнаю в петляющей, кривой улочке тот Париж, до истоков которого всегда мечтал докопаться. Ведь можно знать наизусть любую парижскую улицу и при этом вовсе не знать Парижа. Но когда ты забыл, где находишься, и с небес мягко капает дождь, тогда инстинктивно, на ощупь находишь улицу, которую в своих снах исходил вдоль и поперек. И вот она предстает перед тобою наяву…

Однажды, точно плоть разверзлась и кровь в ее глубине слилась с воздухом, внезапно весь мир грохочет вновь, и самый скелет плавится, как воск. Возможно, именно в такой день ты впервые встречаешься с Достоевским. Ты помнишь запах скатерти, на которой покоится книга; смотришь на часы - и на них всего без пяти минут вечность...

Эта вечно бурлящая в сосуде мироздания магма ежесекундной гибели, проникая во все поры сущего, никак не достигнет критической точки, чтобы поглотить меня; разливаясь кипящими волнами у самых моих ног, ее прибой всегда отступает на шаг, не позволяя мне вкусить собственного конца. Мир - не что иное, как зеркало моего умирания, и гибнет он так же, как я, - не меньше, но и не больше.

У людей должно быть жильё, хлеб и масло. Ради будущего. Настоящее? Нет такой вещи, как настоящее. Есть слово "Время", но никто не в силах объяснить, что это такое. Есть прошлое и есть будущее, и Время течёт по ним, как электричество по проводам. Настоящее - это наша выдумка, сон... оксюморон. Вот слово для вас - дарю, можете забрать с собой. Напишите о нем стихи.

Смерть - глухонемая старуха, и время - родной её брат, и теперь проходит мало времени между позывами, и время - это масло, в которое порядочный человек подмешивает спиртного, чтобы его пронесло.

На сей раз не получаются деревья. Все что-то выходит не дерево, а букет!

Воспроизвести форму конской ноги чрезвычайно сложно, если приходится полагаться только на свою память. Я могу припомнить лишь ту часть, которая идет от щетки вниз и называется: копыто. Дорисовать остальное — задача непростая, очень непростая. Как и присоединить ноги к туловищу, чтобы они выглядели естественно, а не казались приклеенными.

Возможно, именно в такой вот день ты впервые встречаешься с Достоевским.

В юности мы были целостными, и ужас и боль мира пронизывали нас насквозь.