Цитаты из книги Морфий

Сгинул город у подножия гор. Будь ты проклят… Цихидзири. Махинджаури. Зеленый Мыс! Магнолии цветут. Белые цветы величиной с тарелку. Бананы. Пальмы! Клянусь, сам видел: пальма из земли растет. И море непрерывно поет у гранитной глыбы. Не лгали в книгах: солнце в море погружается. Краса морская. Высота поднебесная. Скала отвесная, а на ней ползучие растения. Чаква. Цихидзири. Зеленый Мыс.

С зелёных сырых стен и из чёрных страшных окон на меня глядел стыд.

С того времени мы стали писать. У него была круглая жаркая печка. Его жена развешивала белье на веревке в комнате, а затем давала нам винегрет с постным маслом и чай с сахарином. Он называл мне характерные имена, рассказывал обычаи, а я сочинял фабулу. Он тоже.

Беллетрист Юрий Слезкин сидел в шикарном кресле. Вообще все в комнате было шикарно, и поэтому Юра казался в ней каким-то диким диссонансом.

Дома. Утес и море в золотой раме. Книги в шкафу.

- Как, вы не знаете, чем отличаются голые гады от пресмыкающихся? - спрашивал Персиков. - Это просто смешно, молодой человек. Тазовых почек нет у голых гадов. Они отсутствуют. Тэк-то-с. Стыдитесь. Вы, вероятно марксист? - Марксист, - угасая, отвечал зарезанный.

Четыре укола не страшны.

— К завтрему, стало быть, выпишусь, — сказала мать, поправляя кофточку. — Нет, нельзя еще, — ответил я, — еще один курс придется потерпеть. — Нет моего согласия, — ответила она, — делов дома срезь. За помощь спасибо, а выписывайте завтра, Мы уже здоровы. Разговор разгорелся, как костер. Кончился он так: — Ты... ты знаешь, — заговорил я и почувствовал, что багровею, — ты знаешь... ты дура!

...еще, дражайшая супруга, предайте низкий поклон дяде Сафрону Ивановичу. А кроме того, дорогая супруга, съездимте к нашему доктору, покажь ему себе, как я уже полгода больной дурной болью сифилем. А на побывке у Вас не открылся. Примите лечение. Супруг Ваш. Ан. Буков.

Мир их праху в снежном море. Тьфу... Что в голову лезет, когда тебя так называемый долг службы несет и несет...

Только через страдание приходит истина.

Ничего не ужасно, и все - все равно.

...изображение молодого человека со свиньими наглыми глазками и с абсолютно неестественные причёской означавшей, что за стеклянными дверями помещается местный базиль, за тридцать копеек бравшийся вас брить во всякое время, за исключением дней праздничных коими изобилуют Отечество моё

Не хватит у меня уменья описать ее лицо

Мы отрезаны от людей.

Где же весь мир в день моего рождения? Где электрические фонари Москвы? Люди? Небо? За окошками нет ничего! Тьма...

зевота раздирала мне рот, и от этого слова я произносил неряшливо

Только Через страдание приходит истина...

Но всё на свете кончается.

Панкрату пришлось ловить в коридорах ужа, который ушёл из своей камеры, и когда он его поймал, вид у ужа был такой, словно тот собрался куда глаза глядят, лишь бы только уйти.