Цитаты из книги Опавшие листья

Из этого вывод: явно, что Государи представляют собою не только "форму величия", существо "в мундире и тоге", но и что-то глубоко человеческое и высокочеловеческое, но чего мы не знаем по страшной удаленности от них, - потому, что нам, кроме "мундира", ничего и не показано.

Настоящее господство над умом должно быть совершенно глубоким, совершенно в себе запрятанным; это должно быть субъективной тайной.

С детства мне было страшно врождено сострадание: и на этот главный пафос души во всех трех я не находил никакого объекта, никакого для себя "предмета". Как я любил и люблю Страхова, любил и люблю К. Леонтьева; не говоря о "мелочах жизни", которые люблю безмерно. Почти нашел разгадку: любить можно тó, или - тогó, о ком сердце болит. О всех трех не было никакой причины "душе болеть", и от этого я их не любил.

Ты теперь несчастен, и потому вспоминаешь о том, когда мы были счастливы.

Листья в движении, но никакого шума. Все обрызгано дождем сквозь солнце. И мамочка сказала: - Посмотри. Я глядел и думал тó же. Она же думала и сказала: - Что может быть чище природы... Она не говорила, но это была ее мысль, которую я продолжал: - И люди и жизнь их уже не так чисты, как природа... Мамочка сказала: - Как природа невинна. И как поэтому благородна...

Вот арктический полюс. Пелена снега. И ничего нет. Такова смерть.

Да. Смерть - это тоже религия. Другая религия.

Сильная любовь кого-нибудь одного делает ненужным любовь многих.

Умей искать уединения, умей искать уединения, умей искать уединения.

Женщина, сколько-нибудь с умом, выравнивает кривизны мужа, незаметно ведет его в супружестве к идеалу, к лучшему. Ведет его в могущественных гóворах и ласках ночью.

Как самые счастливые минуты в жизни мне припоминаются те, когда я видел (слушал) людей счастливыми.

Не один Кутузов имел себе Михайловского-Данилевского: мог бы иметь и Барклай-де-Толли. Отчего "нашим современникам" не соединить в себе полководца и жизнеописателя, - так сказать, поместить себе за пазуху "Михайловского-Данилевского" и продиктовать ему все слова.

- "Мне Тита Ливия не надо", - говорят "современные" Александры Македонские. "Я довольно хорошо пишу, и опишу сам свой поход в Индию".

Литература (печать) прищемила у человека самолюбие. Все стали бояться ее; все стали ждать от нее... "Эти мошенники, однако, раздают монтионовские премии". И вот откуда выросла ее сила.

Сила ее оканчивается там, где человек смежает на нее глаза. "Шестая держава" (Наполеон о печати) обращается вдруг в посеревшую хилую деревушку, как только, повернувшись к ней спиной, вы смотрите на дело, а не на ландкарту с надписью: "Шестая держава".

"А если через исполнение закона (и, след., каких бы то правил) люди оправдываются перед Богом, — то вообще Христу тогда незачем было умирать". (Гал. 2:21) А Он умер — и оправдал нас.

Все очерчено и окончено в человеке, кроме половых органов, которые кажутся около остального каким-то многоточием или неясностью... которую встречает и с которой связывается неясность или многоточие другого организма. И тогда - оба ясны. Не от этой ли неоконченности отвратительный вид их (на который все жалуются): и - восторг в минуту, когда недоговоренное - кончается (акт в ощущении)?

Самое презрение к уму (мистики), т. е. мещанину, имеет что-то на самом конце своем – мещанское.