Цитаты из книги Оберман

Верите ли вы в то, что человек, проживший свой век, ни разу не любив, действительно познал тайны жизни, познал собственное сердце и что собственное его бытие открылось ему до конца? Мне кажется, что он остался как бы на перепутье и лишь издали увидел то, чем мог бы для него быть окружающий мир.

Я говорю с вами начистоту, ибо знаю, что вы не скажете: «Вот он и влюбился». Никогда это глупое слово, делающее смешным того, кто его произносит, и того, к кому оно относится, не будет, я надеюсь, сказано обо мне никем, кроме глупцов.

Я не вижу прока в умственной ограниченности, глупость, невежественность я не считаю простотой; широта воззрений – вот что делает человека менее эгоистичным, менее упрямым, более сговорчивым и обходительным и открывает ему сотни путей к примирению. У людей недалёких, если только они не обладают исключительно добрым сердцем, а это встречается редко, вы найдёте лишь сварливость, страсть противоречить, смешное упрямство, вечное недовольство, малейшем размолвку они мгновенно превращает в тяжелую ссору. Язвительные упреки, гнусные подозрения, грубые выходки, казалось бы, по ничтожнейшему поводу, могут рассорить этих людей навсегда. Но есть у них и одно счастливое свойство: раз ими движет только настроение, то достаточно какому-нибудь пустяку развлечь их, достаточно какой-нибудь сплетне объединить их против кого-то другого, и вот они уже вместе смеются, перешептываются, после того как относились друг другу с крайним презрением; полчаса спустя – новый взрыв ярости, а ещё через четверть часа они уже снова спелись. Надо отдать справедливость подобным людям: обычно их грубый нрав остается без последствий, если не считать непреодолимого отвращения, какое он внушает всякому, кого случай заставит жить с ними бок о бок.

Паралитик спокоен на ложе страдания. Влачить дни своей молодости так, как старик проводит дни отдохновения! Вечно ждать и ни на что не надеется; всегда волноваться, ничего не желая; суетиться без всякой цели; попусту растрачивать время; вести разговоры только для того, чтобы произносить слова, избегая при этом высказывать мысли: участвовать в трапезах, за коими едят от избытка скуки, и в томительных загородных поездках, с нетерпением ожидая, когда они кончатся! Друзья, с которыми нет душевной близости, показные удовольствия, смех в угоду тем, кто зевает, подобно вам; и ни одного радостного ощущение за два года! Когда тело бездействует, разум кипит; когда и сон лишь отчасти избавляет от чувства горечи, подавленности и тревожной скуки, – все это медленная агония сердца: не так должно жить человеку.

Однако апатия стала как бы моею природой; мысль о деятельной жизни словно пугает или удивляет меня. Мелочи мне противны, но по привычке я занимаюсь ими. Великое всегда будет прельщать меня, но моя леность всегда будет его страшиться. Не пойму, что я за существо, что я люблю, чего хочу; я стенаю без причины, стремлюсь неизвестно к чему, я ничего не знаю, кроме того, что я не нашел своего места в жизни.

Неотъемлемое право человека, право перестать существовать, я разумею не как предмет вечных его помышлений и не как единственный выход, но как утешение, которое остается ему в его долгих страданиях, как постоянную возможность покончить со всем отвратительным и несносным. Пустые мечтания? Говорят, всякий человек тешит себя иллюзиями. Иногда они сбываются.

Погодите, скажут мне, душевный недуг со временем сам исчерпает себя; погодите, все переменится, и вы будете удовлетворены; а если все останется по-прежнему, то изменитесь вы сами. Принимая настоящее, как оно есть, вы уже не с таким пылким нетерпением будете ожидать лучшего будущего, и едва только вы смиритесь с жизнью, она покажется сносной вашему успокоившемуся сердцу. – Страсть проходит, утрата забывается, несчастье поправимо; у меня же нет страстей, я не сожалею ни об утратах, ни о несчастье, ни о чем, что может пройти, что может быть забыто, что может быть поправимо. Увядающую страсть может заменить новая: ну где я найду пищу для своего сердца, когда пройдёт снедающая его ныне жажда? Оно желает всего, ко всему стремится, все может вместить. Чем заменить ту бесконечность, которой требуют моя мысль? Скорби забываются, иные блага стирают их следы; но каким благам под силу заглушить мировую скорбь? Все, присущее человеческой природе, свойственно и мне; я хотел впитать то, что мне необходимо, но изнурил себя в погоне за неуловимый тенью; ведомо ли вам что-либо, способное утишить скорбь о неустроенности мира? Если моё несчастье заключено в ничтожности моей жизни, то может ли время успокоить боль, которую оно же усиливает, и могу ли я надеяться, что боль эта пройдёт, если она непереносима из-за самой своей нескончаемости?

Все должно иметь свой конец сообразно с его природой. И если собственная моя жизнь проходит в стороне от людей, то к чему затягивать это бесполезное для всех и утомительное для меня прозябание. В угоду одному лишь ничтожному инстинкту жизни? Ради того, чтобы дышать и дряхлеть? Чтобы с горечью пробуждаться, когда все отдыхает, и скрываться во мраке, когда всё цветёт? Чтобы испытывать лишь потребность желать и видеть лишь сон о жизни? Чтобы не иметь своего места, а всегда быть одиноким на сцене человеческих печалей, никому не принося счастья и лишь смутно понимая роль человека? Чтобы цепляться за погубленную жизнь, оставаясь трусливым рабом, которого она отталкивает, в то время как он хватается за её тень и жадно стремится к существованию, словно ему даровано это подлинное существование, и соглашаться на самую жалкую участь из страха обречь себя небытию?

Какой толк от всех этих софизмов приятной и утешительной философии, пытающейся скрыть человеческое малодушие, от этой бесполезной мудрости терпеливых, которая в увековечивает их беды и оправдывает наше рабство его мнимой неизбежностью!

Никого не удивляет, что мужчины, всегда насмехавшиеся над добрыми нравами, вдруг начинают печься о благонравии и строго требовать, чтобы женщины блюли честь, которой сами же они всю жизнь стремились их лишить. Они презирают поголовно всех женщин, потому что некоторые женщины имели несчастье отнестись к ним без презрения.
Это — мелкое лицемерие, которого они, мне кажется, даже не замечают. Еще в большей степени и еще чаще это результат развращенности их вкусов, привычки к излишествам и тайного желания встретить серьезный отпор, дабы, преодолев его, потешить свое тщеславие; это следствие сознания, что и другие, вероятно, злоупотребляли теми же слабостями, а также страха, что им могут предпочесть других так же, как в свое время им оказывали предлочение.

Когда же с годами у них пропадает стремление попирать все права, то интересы их страстей, всегда бывшие для них единственным законом, предупреждают их, что эти же права будут попраны по отношению к ним самим.
Они способствовали падению строгих нравов, которые их стесняли, а теперь яростно обличают свободу нравов, которая внушает им тревогу. Их проповеди напрасны: выступая поборниками самых похвальных вещей, подобные люди не только не упрочивают их, но даже губят.

Напрасно некоторые из них твердят о том, будто обличают распущенность нравов потому, что поняли, как опасно беспутство; хотя порою они говорят правду, довод этот не внушает доверия, ибо известно, что человек, живший неправедно в пору расцвета страстей, когда это ему нравилось, становится праведником лишь потому, что теперь ему это выгодно. Его праведность, более постыдная чем распущенность, вызывает еще большее презрение, ибо в ней меньше искренности.

Когда начинается день, я чувствую себя подавленным; мне грустно и тревожно; я ничем не могу заняться; я не вижу, чем заполнить столько часов. Днём я угнетен, я прячусь в темноте, стараюсь найти себе дело и запираюсь, чтобы не видеть безоблачного неба. Но когда дневной свет становится мягче и я чувствую очарование счастливого вечера, ставшее для меня таким чуждым, я тоскую, прихожу в отчаяние; в моей устроенной жизни я устаю от огорчений больше, нежели человек, которого одолели несчастья. А кто-то сказал мне: «Теперь вы спокойны».

Вы как нельзя более кстати спрашиваете, откуда происходит выражение "плоскостопый". Ещё утром я этого не знал, так же как и вы. Боюсь, что и вечером знаю это не лучше, хотя мне и дали следующее объяснение.
Так как галлы попали под власть римлян, считается, что они были созданы, чтобы служить; так как франки захватили Галлию, считается, что они были рождены для побед: вывод очень поразительный. Галлы имели плоскую стопу, у франков же подъем был очень высокий. Франки презирали всех плоскостопых, всех побежденных, всех рабов, трудившихся на земле. И теперь, когда наследники франков вынуждены подчиняться потомках галлов, слово "плоскостопый" все еще обозначает человека, созданного для того, чтобы служить другому. Недавно я где-то прочел, будто во Франции нет ни одной семьи, которая могла бы утверждать, что она ведет свое начало от северной орды, захватившей уже порабощенную, но не удержанную её властелинами землю. Однако происхождение, необъяснимое с точки зрения геральдики, этого искусства всех искусств, доказывают факты: в самой пестрой толпе легко можно определить дальних потомков скифов, и все "плоскостопые" чуют своих хозяев. Некоторые ученые считают, что франки и русские - это один и тот же народ и что, следовательно, они происходят из степей, уроженцам которых, по-видимому, с незапамятных времен предназначено обуздывать другие народы и...начинать все сначала.

Я иногда задумываюсь: к чему приведёт эта неизбежность, обрекающая меня на постоянную скуку; эта никогда не покидающая меня апатия; этот ничтожный и глупый порядок вещей, от которого я не могу освободиться, при котором все пропадает, откладывается, уходит; порядок вещей, при котором гибнет любая возможность, тщетным оказывается любое усилие, бесплодной – всякая перемена, обманутым – любое ожидание, даже ожидание несчастья, способного нас разбудить. Кажется, будто чья-то злая воля удерживает меня в состоянии нерешительности и скованности, обманывает смутными мечтами и ускользающими надеждами; жизнь моя проходит, а я не волен ничего достигнуть, не в силах ничего создать, ничем не могу обладать. Я с грустью вспоминаю о многих потерянных годах. Я вижу, как будущее, всегда столь привлекательное, мельчает и меняется, приближаясь к нам. Словно пораженное дуновением смерти при мрачном свете настоящего, оно тускнеет в тот самый миг, когда мы хотим им насладиться; оставив позади свою обманчивую прелесть, свое былое обаяние, одинокий, покинутый призрак жалкого и отвратительного будущего, тяжело ступая, проходит мимо, как надругательство над теми, кто навеки обречен влачить его зловещую цепь. Когда я предчувствую это царство уныния, в котором проведу остаток своей молодости и своей жизни, когда я мысленно пытаюсь пробежать тот однообразный путь, по которому все устремляется в пропасть, – что могу я найти в его конце, и можно ли скрыть от меня эту бездну, где все должно исчезнуть? Разве, убедившись в своем бессилии, устав и разочаровавшись, я не должен буду по крайней мере искать отдохновения? И что мне остается делать под тяжким бременем неотвратимой неизбежности, как не стремиться самому же ускорить развязку?

Мне здесь хорошо, а жизнь я веду тоскливую. Казалось бы, что может быть лучше: я ничем не связан, спокоен, здоров, не обременён делами, равнодушен к будущему, от которого ничего не жду, и без сожаления расстаюсь с прошлым, которым не насладился. Но во мне всегда живёт какая-то тревога; это неведомая мне, непостижимая жажда владеет мною, поглощает меня и увлекает за пределы бренного мира… Вы ошибаетесь, так же ошибался и я сам: это вовсе не жажда любви. От любви, которой так желало моё опустошенное сердце, его отделяет большое расстояние; однако между тем, какой я есть, и тем, каким жажду быть, лежит бесконечность… Любовь огромна, но не бесконечна. Не наслаждения я хочу, а надежды, знания! Мне нужны беспредельные, неуловимые, всегда обманчивые иллюзии. Какое мне дело до того, что имеет пределы? Час, который наступит через шестьдесят лет, уже в двух шагах от меня. Я не дарю своей любви тому, что зреет, надвигается, приходит и исчезает. Я желаю такого блага, такой мечты, такого упования, которые всегда было бы предо мною, вне меня, которое превосходило бы даже мои ожидания, превосходило бы все преходящее. Мне бы хотелось быть всей мудростью мира, и я хочу, чтобы извечный его порядок… Между тем тридцать лет тому назад порядок уже существовал, а меня ещё не было!

Я не хочу ничего желать, и пожелания обмануть меня уже не могут. Но мне не хочется, чтобы они окончательно угасли, ибо полное молчание было бы ещё страшнее. А между тем они так же тщетны, как красота розы перед взором слепца; желание указывает мне на то, чем я уже не могу обладать, на то, что я едва способен разглядеть. Пусть надежда ещё излучает свет в окружающей меня ночи — он все равно не сулит мне ничего, кроме горечи, остающейся после того, как он померкнет. Он освещает лишь без безбрежность пустоты, в которой я что-то искал и ничего не нашел.