Цитаты из книги Опавшие листья

... «все книги – и должны быть такие, т. е. «не причесываясь» и «не надевая кальсон». В сущности, «в кальсонах» (аллегорически) все люди не интересны.

Прогресс технически необходим, для души он вовсе не необходим. Нужно «усовершенствованное ружье», рантовые сапоги, печи, чтобы не дымили. Но душа в нем не растет. И душа скорее даже малится в нем. Это тот «печной горшок», без которого неудобно жить и ради которого мы так часто малим и даже вовсе разрушаем душу.

Все мы выражаем в сочинениях субъективную уверенность. Но – обобщая и повелительно. Чтó же делать, если Дарвин «субъективно чувствовал» происхождение свое от шимпанзе: он так и писал.

Женская душа вся на слезах стоит. Женская душа – другая, чем мужская («мужланы»).

Нужно разрушить политику... Нужно создать аполитичность. «Бог больше не хочет политики, залившей землю кровью»... обманом, жестокостью.

Почему я не люблю Венгерова? Странно сказать: оттого, что толст и черен (как брюхатый таракан).

Пушкин... я его ел. Уже знаешь страницу, сцену: и перечтешь вновь; но это – еда. Вошло в меня, бежит в крови, освежает мозг, чистит душу от грехов.

Раз я видел работу «жатвенной машины». И подумал: тут нет Бога.

Литература, собственно, есть естественная школа народа, и она может быть единственною и достаточною школою... Но, конечно, при условии, что весь народ читает «Войну и мир», а «Мальву» и «Трое» Горького читают только специалисты-любители.

Вся Греция и Рим питались только литературою: школ, в нашем смысле, вовсе не было! И как возросли.

То знание ценно, которое острой иголкой прочертило по душе. Вялые знания – бесценны.

Ни один политик и ни один политический писатель в мире не произвел в «политике» так много, как Гоголь.

Перестанешь верить действительности, читая Гоголя. Свет искусства, льющийся из него, заливает все. Теряешь осязание, зрение и веришь только ему.

Шуточки Тургенева над религией – как они жалки.

Я был очень счастлив (20 лет): и невольно впал в язычество. Присуще счастливому быть язычником, как солнцу – светить, растению – быть зеленым, как ребенку быть глупеньким, милым и ограниченным. Но он вырастет. И я вырос.

Грубы люди, ужасающе грубы, – и даже по этому одному, или главным образом по этому – и боль в жизни, столько боли...

Церковь есть не только корень русской культуры, – это-то очевидно даже для хрестоматии Галахова, – но она есть и вершина культуры.

Теперь все дела русские, все отношения русские осложнились «евреем». Нет вопроса русской жизни, где «запятой» не стоял бы вопрос: «как справиться с евреем», «куда его девать», «как бы он не обиделся». При Николае Павловиче этого всего в помине не было. Русь, может быть, не растет, но еврей во всяком случае растет.

У меня есть какой-то фетишизм мелочей. Мелочи суть мои «боги».

Хочу ли я играть роль?

Ни – малейшего (жел.).

Человек без роли?

– Самое симпатичное существование.