Благонамеренные речи

О жизни мелкой, но теплой, о масштабах доступных каждому, о мудром умении ужиматься, а не увлекаться дразнящим гусей ростом. И о месте для жизни соответствующем: широком да просторном, тепленьком и привольном, вот только, как ни крути, мелковатом повествует Салтыков-Щедрин в своих "Благонамеренных речах". Вот интересно только, это вселенский масштаб лужи сделал своих обитателей такими мелкими, простейшими и непритязательными, или наоборот, это они усушили недавно еще великий и буйный океан, до уютных мелких масштабов? Но Михаил Евграфович не тот человек, что дает ответы, он тот, что бесконечно ставит вопросы, да тихонько посмеивается: какими экспонатами предстают люди в их свете. Люди... А ведь действительно люди!! Это ведь люди, все эти простейшие Петром Первым как Карлом Линеем разделенные на классы. Открывшие великий закон деэволюции, лишь бы не дай бог не вырасти из привычных им мелких реалий бескрайней отмели. Бескрайней. Этим она и страшна. Где не подними голову – всюду одно и тоже: ровненько, меленько, спокойненько, а настоящей глубины жизненной и не видать, нет как нет ее. И показалось же смешным Михаилу Евграфовичу запрыгнуть с длиннющим гуманистическим аршином на эту трехсантиметровую отмель, и втыкать его всюду: там муть поднимет, там воду до дна расплещет, а ведь повсюду-то живет кто-нибудь: окажется бедный гол и наг без воды – смешно! Да еще и мелок, так мелок, что легко уместится миллион на стакан. Куда там свифтовским лилипутам! Гиганты они рядом с благонамеренными людьми – богатством России. Но есть у Салтыкова-Щедрина замечательная сатирическая лупа, через которую можно сделать видимыми всех привыкших жить в счастливой невидимости. Через нее он нам и показывает своих героев. Они и так перекошенные, а под лупой вообще до крайности. Смешно! Очень смешно – до слез. До тоски. Хотя в целом, "Благонамеренные речи" книжка веселая, ехидная, но веселая. Но Салтыков-Щедрин вообще писатель ехидный, не для тех, кто органически не приемлет сарказма. Зато глубина салтыковского сарказма, пожалуй что, и беспримерна в литературе. С глубоким сарказмом о мелкой жизни, - горько как смешно. Впрочем, в "Благонамеренных речах" горечь сарказма еще умеренная, часто с ней смешано подлинное остроумие, поэтому читается книга легко, с удовольствием, не так как поздние произведения Михаила Евграфовича. Не пора помирать еще. А вот безвыходность уже с нами. Но это салтыковская безвыходность, из которой после семнадцатого года выход нашелся, а потому сейчас она уже не столь страшна и не мешает нам наслаждаться ехидным, но искрометным салтыковским остроумием.

МЕСЩ, едва закончив, или скорее бросив "Дневник провинциала в Петербурге" (оставил несколько глав в черновике) и устремился к новому циклу. Поводом, пищей для ума, стала обширная поездка, которую МЕСШ предпринял по родным местам Тверской, Ярославской и Московской губернии. Тут вступают личные мотивы, которые периодически возникают в творчестве МЕСЩ: покойная Салтыкова, держала в кулаке весь уезд и приобретала земельку, то здесь, то там. Всё это наследство, ещё при живо мадам Салтыковой, было не самым лучшим образом поделено между братьями и служило источником головной боли Михаила Евграфовича. Так что здесь много автобиографических элементов и наблюдения за пореформенной деревней. МЕСЩ вообще сильно интересовался таким "безвременьем", когда старое уже отжило, но не уходит, а новое топчется где-то вокруг, но ему некуда приходить. Это время пустых речей и благонамеренных. Как известно, благими намерениями вымощена дорога, куда - тоже известно. Семья, собственность, государство - вот на чём стоит Общество. Благонамеренные речи показывают насколько выродились и прогнили внутри эти формы. Разврат вместо семьи, хищение вместо собственности, произвол вместо государства - вот что заполняет эти понятия когда нет настоящего дела.

К Читателю Благонамеренные речи составляют пищу целой армии лгунов. Лгуны бывают: 1. Лицемерные "они забрасывают вас всевозможными «краеугольными камнями», загромождают вашу мысль всякими «основами» и тут же, на ваших глазах, на камни паскудят и на основы плюют." Собственно: закон суров, но не для нас написан, мон шер...

• Искренние. "Это чудища, которые лгут не потому, чтобы имели умысел вводить в заблуждение, а потому, что не хотят знать ни свидетельства истории, ни свидетельства современности, которые ежели и видят факт, то признают в нем не факт, а каприз человеческого своеволия.....()Я от души уважаю искренность, но не люблю костров и пыток, которыми она сопровождается, в товариществе с тупоумием. Нет ничего ужаснее, как искренность, примененная к насилию, и общество, руководимое фанатиками лжи, может наверное рассчитывать на предстоящее превращение его в пустыню. " Тут уже и добавить нечего.

В дороге Дурак. Дурррак! Возвращение в "Провинцию" после долгого отсутствия. Уже пропала патриархально-крепостническая старина, описанная Гоголем, когда жили тихо-мирно, одни пасли, другие были пасомы. Уездный город, вокруг помещичьи усадьбы и опекаемые ими деревеньки. Местность совершенно изменилась. Уже нет помещиков, пустые усадьбы, земли в руках разных проходимцев. Вырубки, "заводики", железная дорога. Да и крестьянин как-то поизносился. Вроде крепостное право отменили, должен встать народ-богатырь, а он наоборот: мельчает и спивается. Пропало то страшное давление, которое сдерживало русскую провинцию и вместо того чтобы встрепенуться, проснуться от долго сна , она расползается в какую-то слизь. И везде одно слово: "дурак". Дурака учить надо. На место крепостного духа пришёл дух мелкого (преимущественно) хищничества, везде слышатся чавканье - это едят того самого "дурака". Собственно именно в положении дурака и оказывается заезжий "барин". Ободрать его как липку и отправить "на воды", туда ему и дорога. Кстати, о немцах:

Намеднись я с Крестьян Иванычем в Высоково на базар ездил, так он мне: «Как это вы, русские, лошадей своих так калечите? говорит, — неужто ж, говорит, ты не понимаешь, что лошадь твоя тебе хлеб дает?» Ну, а нам как этого не понимать? Понимаем! — Ну, и что ж? — Известно, понимаем. Я вот тоже Крестьяну-то Иванычу и говорю: «А тебя, Крестьян Иваныч, по зубам-то, верно, не чищивали?» — «Нет, говорит, не чищивали». — «Ну, а нас, говорю, чистили. Только и всего». Эй, вы, колелые!