Цитаты из книги От легенды до легенды

Казалось, страна, только-только начинавшая выползать из междоусобной разрухи, обречена. Но прозвище свое — Медянка — Роберт носил не только за медные кудри. Медянка — это ведь еще и змея…

Твоя Ундишвалахмапари… не делай такие глаза, пообщаешься с мое с разными дипломатами, и посложнее имена научишься выговаривать…

Рукава гимнастерки быстро намокли от веток кустарника. Но холода я не ощущал. И сырости тоже. Все это осталось в прошлом. В том самом, где у меня были и родители, и кот Васька, и горячая кровь. А мертвым этого не полагается. Им нужно прибыть в чистилище «на разбор грехов» и получить назначение вверх или вниз. Очень похоже на сортировку вышедших к своим окруженцев. Которые с оружием и организованно — на доукомплектование частей. Трусов и паникеров — в расход. Сомнительных — по настроению.

— Восемнадцать! Я окинул цепким взглядом сияющие ухмылками физиономии. Невольно задержался на безмятежном профиле виновницы торжества. Высокородная госпожа всегда являла собой воплощение сдержанности и вкуса. Не говоря уже о завидном здравомыслии. Шутки в духе «Настоящей женщине всегда восемнадцать» подходили ей так же плохо, как небрежно-авангардный образ свободной студентки. Для первого госпоже не хватало как минимум пары лет. Для второго — свободы.

Совесть — роскошь честных служак, владыкам она обходится слишком дорого. Умудренный политикой принц устои рассматривал как нечто условное: искусственный конструкт, призванный обеспечить функционирование общества. Как и всякий инструмент, их должно корректировать в зависимости от цели. И использовать в интересах дела.

Господин Нобору скользил по укутанным перламутром вершинам пустым взглядом человека, так и не соизволившего проснуться. Каи застыл у самого обрыва взъерошенным привидением. В центре композиции тихо и вежливо скандалили секунданты (одному из них было приказано тянуть время). Церемониальные кимоно и родовые мечи добавляли сцене неистребимый дух псевдоисторической мелодрамы.

— Миарра успела бы ее заколдомяу… э… заколдовать, — от радости Рыжжет сбивался на примитивный диалект кошачьего языка. — Она мяумяугесса, настоящая! — Бабушка делла Монте всегда в это карррила… веррррила, — расчувствовался ворон, тоже зачем-то переходя на наречие помоечных ворон. — Что рано или поздно Миарра скарр… спрррравится одна за всех…

Она только с виду — суровая псина сторожевой породы, а на самом деле обожает гостей, норовит утопить их в слюнях счастья и зализать до смерти. Правда, вновь прибывшие обычно не дают ей шансов, падая в обморок гораздо раньше — при первом же взгляде на зубастую морду в размер человеческой головы и шкуру окраса «мрачный тигр».

— Ваша война неблагородна! — взвился француз. — Нападать из-за спины недостойно! — Прошу покорно простить, что я так неблагородно защищаю свою Отчизну от тех, кто явился с оружием! — развел руками Давыдов.

— …Самая знатная битва — это когда мы Алашию воевали. Владыка двух стран отдал повеление, наместник Яхмос собрал войско и корабли. Поплыли и захватили. — Парень, у тебя в Ахияве Лакони родичей нет? — спросил щербатый здоровяк, воинский пояс сверкнул серебряной бляхой звеньевого. — А где это? — На западе, за Лиловым морем. Так что, нету? А то говоришь как они, два слова и вся история. Красочнее ври давай, байка должна быть смачной.

везение — хорошо, но и невезение еще не повод глотку себе резать. Вчера ты, сегодня тебя, а завтра, коли жив будешь, еще посмотрим, кто кого.

Дьявол пришел, когда я пытался сотворить некоторое подобие ужина из бутербродов с сыром и холодного чая.

— Будь славен, царский сын Парис. Ты строен, будто Кипарис. Твой зорок глаз и ясен ум. Судьею будешь, ergo sum. Нет. Ergo sum сюда не пойдет. Это звучная латынь. До нее человечество еще не доросло.

— Послушай, — улыбнулась ему Ариадна, — я не собираюсь тебе навредить. Никто из нас не собирается. Тесей совершил ошибку, он не соображал тогда, что творит. — Не думаю. Он не был похож на потерявшего разум. Он просто решил, что убить меня — правильно.

Как бы ни было Ариадне не по себе, тайны манили ее гораздо сильнее, чем пугали.

— Царе-е-вич! — Гермес потрепал юношу по плечу. — Перестань хлопать глазами. Яблоко — вон. Богини перед тобой: слева Афродита, справа Афина, по центру — Гера, если еще сам не дотумкал. А я полетел, у меня дел невпроворот. Зевс проснется — свежей амброзии нет, — вот тут-то конец света и грянет. Да и ты, парень, не затягивай. Всех-то забот — фрукт пристроить.

— Ты ничего не перепишешь, — равнодушно говорит Незнакомец. — Твоя книга уже закончена. — Я был молод, когда писал ее. Мир казался мне беспощадно жестоким. Теперь, прожив столько лет, я знаю, что жизнь добра, а люди милосердны. — Это не имеет значения. Ты придумал мир? Он есть. Ты придумал героев? Они прожили и закончили жизнь так, как начертал им ты. — Но я не хочу, чтобы гибли любовь, талант, отвага! И… и эти люди дороги мне. — Поздно. Пиши, если хочешь, но твои строки будут фальшивы и мертвы.

Лучше броситься на собственный меч, чем увидеть руины на месте своего города. Но такая смерть недостойна воина. Пока есть возможность сражаться — должно воину сражаться, не опуская клинка.