Цитаты из книги Рассказы и статьи

яростный враг романтиков, создал себе как в Париже, так и в деревне совершенно романтическую обстановку.

выдающийся писатель — прирожденный романист и что только эта форма дает ему возможность развернуть полностью свое могучее дарование.

но привычка к лицемерию так прочно в нас укоренилась, что мы позволяем все, только не это. Будьте кем вам угодно, делайте все, что вам вздумается, но устраивайте свои дела так, чтобы мы могли принимать вас за порядочного человека. В глубине души мы знаем вас насквозь, но с нас достаточно, если вы сумеете представиться совсем не тем человеком, какой вы на самом деле. И мы будем вам кланяться, пожимать вашу руку.

Откуда взялась эта ненависть? Для нее немало причин. Во-первых, возмущение людей, чьи установившиеся вкусы оказались под ударом, затем зависть одних собратьев по перу и злоба других, тех, кого он оскорбил в своих полемических выступлениях, и наконец бешенство разоблаченного лицемерия.

Эмиль Золя пишет для публики, для широкой публики, для всего народа, а не для небольшой кучки избранных ценителей литературы. Ему не нужны все эти тонкости; он пишет понятным, сильным, звучным языком, и этого достаточно.

Он подчинял стиль своей воле и властвовал над ним, как победитель, но никогда не умел создавать тех изумительно гармоничных фраз, какие мы встречаем у некоторых мастеров слова. Он не виртуоз стиля, и порой даже кажется, что он не подозревает, какой трепет восторга, какие чудесные, почти неуловимые ощущения, какие вспышки наслаждения могут вызвать некоторые сочетания слов, гармоничное строение фраз

он испытывает потребность преувеличивать, расширять, усиливать, превращать людей и предметы в символы. Надо сказать, что он отлично сознает эту свою склонность, постоянно борется с ней — и постоянно ей уступает. Его теория и его творчество находятся в вечном противоречии.

Золя определяет натурализм как «действительность, преломленную сквозь призму темперамента художника»

все, что не соответствует правде жизни, является ее искажением, то есть становится чудовищным. Отсюда недалеко до утверждения, что литература, создаваемая воображением, полна чудовищного.

Вот его теория: раз мы не можем постичь то, что лежит за пределами наших чувств, у нас нет иного образца, кроме жизни; следовательно, исказить жизнь — значит создать плохое произведение, то есть произведение лживое.

Итак, Золя — революционер. Но революционер, воспитанный на преклонении перед тем, что он готов разрушить, подобно священнику, покидающему алтарь

Так же и Золя, окрестивший себя натуралистом и яростно нападавший на романтиков, пользуется теми же приемами гиперболизации, но применяет их по-иному.

группы литераторов-рутинеров, которые инстинктивно идут по проторенной дорожке, ибо их таланту чужда инициатива. Их воображение никогда не поднимается над уровнем существующего, а когда им говорят о поисках нового, они авторитетно заявляют: «Никто не сделает лучше того, что уже сделано».

Так литература идет от революции к революции, от этапа к этапу, а на деле от реминисценции к реминисценции, ибо в наше время уже не может быть ничего нового. Виктор Гюго и Эмиль Золя не сделали никаких открытий.

Золя — революционер в литературе, то есть яростный враг всего устаревшего.

Стихи Золя вялы и безлики; впрочем, он и сам не заблуждался на их счет. «Ну, что ж, тем хуже! Если я не буду великим поэтом, придется стать хотя бы великим прозаиком».

черпал темы больше из области науки, чем из области любви или искусства.

Иногда, заложив последнее платье, он целые недели просиживал дома, завернувшись в одеяло, что он стоически называл «превращаться в араба».

Он сам рассказывает, что однажды зимой он некоторое время питался только хлебом, макая его в прованское масло