Цитаты из книги Rayuela

С двух часов дня солнце светило Оливейре прямо в лицо. И при такой жаре было очень трудно выпрямлять гвозди; он клал гвоздь на плитчатый пол и бил по нему молотком (всем известно, как опасно выпрямлять гвоздь молотком, вот он уже почти прямой, но тут ты бьешь по нему, он выворачивается и прищемляет пальцы, его держащие (просто как назло), но ты все равно упрямо колотишь молотком по полу (всякий знает как), упрямо колотишь, колотишь).

Ничего не поделаешь, людям свойственно думать.

У него только кошка и уйма книг. Один раз я относил ему пакет, консьержка попросила, и он велел мне войти. Книги у него везде. И такое с ним должно было случиться, писатели, они все рассеянные.

... между двумя телами словно проскакивает искра и золотою пыльцой наполняется комната или стих

Грустно дожить до такого состояния, когда напившись до одури кофе и наскучавшись так, что впору удавиться, не остаётся ничего кроме как открыть книгу на девяносто шестой странице и завести разговор с автором.

Ты вроде героев Достоевского - и отвратителен, и симпатичен в одно и тоже время, ты - эдакий метафизический жополиз. Когда ты вот так улыбаешься, я понимаю: это непоправимо.

... нечаянная встреча - самое чаянное в жизни и что заранее договариваются о встречах лишь те, кто может писать друг другу письма только на основанной бумаге, а зубную пасту из тюбика выжимает аккуратно, с самого дна.

Оливейра все не мог оторваться от рук, его, как всегда, притягивали руки женщины, ему было просто необходимо притронуться к ним, обежать пальцы, фалангу за фалангой, разведать одним движением, как какому-нибудь японскому кинесинологу, неуловимый путь вен, узнать все о ногтях и, подобно хироманту, угадать роковые линии и счастливые бугры ладони, услышать лунный рокот, прижав к своему уху маленькую ладонь, чуть повлажневшую не то от любви, не то от чашки с чаем.

– У тебя в голове засела идея имперского величия. Ты говоришь – право на жительство, право на город? Да нет, право властвовать над городом. А досада твоя – от незалеченного честолюбия.

Сколь бессмысленны занятия человека, самого себя приукрашивающего, повторяющего бесконечно свой двухнедельный распорядок: та же еда, и дела все те же, но сызнова, и газета одна и та же, и не меняющиеся принципы в неизменных обстоятельствах.

"...только иллюзии способны подвигнуть верующих, только иллюзии, а не истина."

"Он принадлежал к средним классам, родом был из Буэнос-Айреса и учился в государственной школе, а такие вещи даром не проходят."

"...едва я обрету независимость, как тут же перестану чувствовать себя свободным."

"Вначале всё тут было как кровопускание..."

Его книга представилась мне Великой Черепахой, опрокинутой на спину. Трудно понять.

Сколько слов для того, чтобы отмыться от других слов, сколько грязи ради того, чтобы забить ароматы "Пиве", "Карон", "Карвен" - всего этого, что наслоилось "после Р.Х.". Быть может, сквозь все это надо пройти, чтобы обрести утраченное право и заново научиться пользоваться словами в их изначальном смысле

– Дело не в том, что виноват, че. Ты вроде героев Достоевского – и отвратителен и симпатичен в одно и то же время, ты – эдакий метафизический жополиз. Когда ты вот так улыбаешься, я понимаю: это непоправимо.

Так вот что такое любовь, черная рыбина настырно снует туда-сюда. Образ как образ, кстати говоря, довольно точный. Повторенное до бесконечности страстное желание бежать, пройти сквозь стекло и войти в другую суть.

Поняв необычный язык учителя, ученик поймет себя самого, а не смысл, заключенный в высказывании.

Вы прилично одеты, вы могли бы сходить и купить литр вина у Хабиба. И булку, если хватит на булку.