Цитаты из книги Просто дети

Я стала для Роберта первой моделью. Со мной он чувствовал себя непринужденно, а ему требовалось время на оттачивание мастерства. “Полароид” был устроен просто, но сильно ограничивал возможности фотографа. Мы сделали бесчисленное количество снимков. Поначалу Роберту приходилось меня сдерживать. Я уговаривала его сделать нечто а-ля обложка “Bringing It All Back Home”, где Боб Дилан окружен своими любимыми вещами. Разложила свои игральные кости, автомобильный номер с надписью “ГРЕШНИКИ”, две пластинки – “Blonde on Blonde” и песни Курта Вайля, надела черную комбинацию, как у Анны Маньяни.

– Слишком много всякой хрени навалено, – сказал он. – Дай я просто так тебя сфотографирую.

– Но это мои любимые вещи, – возразила я.

– Мы не обложку для альбома делаем. Мы занимаемся искусством.

– Ненавижу искусство! – завопила я, и он меня щелкнул.

В рождественский вечер пошел снег. Мы прогулялись пешком на Таймс-сквер – посмотреть на белый рекламный щит: “война окончена! Если вы этого хотите. Счастливого Рождества! Джон и Йоко”. Щит висел над лотком, где Роберт обычно покупал мужские журналы, между “Чайлдз” и “Бенедиктс” – двумя ночными закусочными.

Мы подняли глаза и изумились: этот кадр из нью-йоркской жизни был таким бесхитростно-человечным! В снежной круговерти Роберт взял меня за руку, я заглянула ему в лицо. Он сощурился, кивнул: то, как Джон и Йоко преобразили Сорок вторую, произвело на него большое впечатление. Для меня главным было содержание, для него – форма.

Когда я снова встала за прилавок, то подметила: в отделе околачивается какой-то мужчина, то и дело на меня посматривает. Бородатый, в рубашке в узкую полоску, на локтях пиджака – замшевые заплаты. Директор представил его мне, сказал, что он писатель-фантаст. Писатель пожелал пригласить меня на ужин. Мне было уже двадцать, но в моей голове оглушительно зазвучало материнское предостережение: “С незнакомыми никуда не ходи”. И все же шанс поужинать парализовал мою волю: я согласилась. Как-никак писатель – можно надеяться, что приличный человек.

И вот в зале, глядя на Джима Моррисона, я поймала себя на неожиданной реакции. Все вокруг словно бы погрузились в транс, я же почувствовала себя бесстрастным зорким наблюдателем – спокойно фиксировала у себя в голове каждое движение вокалиста. Это ощущение запомнилось мне намного отчётливее чем сам концерт. <...> Я чувствовала духовное родство с Моррисоном и в то же время презирала его. Ощущала: он одновременно зажат и непоколебимо в себе уверен. От него исходила аура красоты пополам с самобичеванием и мистическими страданиями: этакий святой Себастьян с Западного побережья.