Цитаты из книги Everlost

Любисток уловил на себе взгляд Алли — та смотрела на него с бесконечной грустью. Любисток поднял руку и помахал ей. Ему было жаль девочки — она никак не могла обрести свой покой. Вот и Ник был таким же. Эти двое, одинокие, полные страха и негодования, даже гнева на судьбу, отчаянно сопротивлялись всему. Любисток помнил, что когда-то тоже испытывал похожие чувства, но эти воспоминания затухали — как и многие другие. Мальчик больше не боялся МакГилла, потому что единственное, что осталось в его душе — это терпение. Терпение, позволяющее бесконечно ждать…
— Лучше бы мы остались с тобой в твоём лесу, — сказала Алли.
Любисток мягко улыбнулся.
— Было бы бесконечно весело. — Он окинул взглядом висящих вокруг ребят. — Но это ничего. Это неважно. Я готов.
— Готов к чему?
Любистка вопрос смутил.
— Не знаю… Просто… готов — и всё.

Теперь он понимал, почему Мэри считает, что Междумир — это единственная истинная реальность. Юноше и самому было бы очень легко заставить себя поверить в то же самое, вопрос только — а хочется ли ему этого?
Как раз сейчас он с интересом смотрел разворачивающееся перед ним живое «кино»: вот мать с ребёнком перебегают дорогу, стремясь успеть на автобус; а там старуха — бредёт через улицу потихонечку, опираясь на палочку; нетерпеливому таксисту надоело ждать — он жмёт на клаксон, за что и получает тростью по капоту. Ник засмеялся. Хотя он больше и не принадлежал этому миру, юноша по-прежнему чувствовал его притягательную силу, его вибрирующую энергию, трепет жизни, которой был лишён Междумир. Нет, мир живых нельзя сбрасывать со счетов, его нельзя забыть, его нельзя игнорировать. Впервые за всё время Нику пришло в голову, что Мэрино отрицание живого мира — это не что иное, как зависть.

— Странно, почему ты не навещаешь своих друзей?
— А зачем мне их навещать? — возразила она. — Всё равно ты их скоро освободишь.
— С чего это ты так в этом уверена? Думаешь, я сдержу своё слово?
— Не уверена. Но что мне ещё остаётся, как не довериться тебе?
МакГилл растянул губы в улыбке и протянул к Алли руку. Она поморщилась в ожидании грубого, сухого прикосновения, но, к её удивлению, её щеки коснулось нечто мягкое. Она взглянула вниз и увидела, что его рука была покрыта не шершавой, жёсткой чешуёй, а гладким, шелковистым мехом, похожим на мех норки. Концы пальцев всё ещё венчались острыми жёлтыми когтями, но сама ладонь была мягкой и нежной.
— Я же обещал поработать над более мягким прикосновением. Вроде получилось.
Алли всё равно отодвинулась.
— Не нужно. Тебе необязательно изменяться ради меня.
— Хочу изменяться — и буду, мне никто не указ.
— Всё равно это лапа монстра.
— Ну и хорошо. Как раз то, что мне нужно.

МакГиллу никто и никогда не нравился. Но в последнее время он начал подозревать, что если бы ему кто и понравился, то это была бы Алли. Это беспокоило его, потому что он знал: выдайся ей такая возможность — и она немедленно сбежит вместе со своими друзьями. МакГилл, однако, верил в великую силу шантажа. До тех пор, пока её приятели висят перед ней наподобие морковки перед ослиной мордой, он может из неё верёвки вить. Он знал, что никогда не сможет доверять ей, впрочем, доверие — это что-то из области давно прошедшего человеческого бытия. МакГилл никому не доверял, кроме себя самого, да и то иногда питал подозрение даже к мотивам собственных поступков. Так, например, ему частенько приходило в голову: он верит в Аллину систему «двенадцати ступеней к мастерству» наверняка только потому, что ему страшно хочется в неё верить. Или ещё того хуже: неужели он верит Алли потому, что она начала ему нравиться?

Ник изобрёл весьма полезный способ времяпрепровождения: он произвёл инвентаризацию всего, что помнил о своей жизни — как до, так и после смерти. Несмотря на то, что он всё же позабыл некоторые ключевые моменты, мальчик пока ещё не слишком далеко ушёл от своего земного существования и потому помнил довольно многое. Он расставил по алфавиту все песни, которые знал, и пропел каждую из них. Каталогизировал все фильмы, которые когда-либо видел и помнил, и попытался вновь просмотреть их в своём сознании. Поскольку у Ника не было больше других тем для размышления, чем он сам, этим он и занялся и не без пользы: он пришёл к выводу, что выбросил слишком много времени на ветер, хныча и переживая по всяким пустякам. Если ему когда-нибудь удастся вырваться из огуречной темницы, он станет совсем другой личностью, потому что ничто, даже полёт к центру Земли, не может быть хуже, чем его нынешнее существование.

— Расскажи-ка мне о гадательном печенье, — обратилась Алли к Урюку. Тот немедленно бросил своих подопечных на произвол судьбы и отвёл девочку в уголок, где они уселись за столик в стороне от всех и где их никто не слышал.
— Что ты хочешь знать?
— Мэри Хайтауэр утверждает, что оно — порождение зла. Это так?
Урюк расхохотался:
— Должно быть, оно нагадало ей что-то очень нехорошее.
— Тогда расскажи мне правду.
Урюк оглянулся вокруг, словно собираясь сообщить невероятно важную тайну, и тихо промолвил:
— Все гадательные печенья переходят в Междумир!
Алли понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, о чём речь, и всё равно она не поняла.
— Что ты имеешь в виду под «все»?
— То и имею — все, какие есть. Каждое гадательное печенье, когда-либо и где-либо в мире сделанное, переходит в Междумир. Живые разламывают их, но призраки всех этих печений оказываются у нас — целыми и невредимыми. Ждут, когда их найдёт какой-нибудь Послесвет.
— Интересненько, — отозвалась Алли. — И что в этом такого особенного?
Урюк усмехнулся и придвинулся к ней поближе:
— А то, что все написанные на них пророчества в Междумире сбываются!

Алли в изумлении воззрилась на своего собеседника, взгляд которого уже больше не был устремлён в далёкое ничто. Оба глаза МакГилла смотрели теперь прямо на неё.
— Ты хочешь сказать…
МакГилл кивнул.
— Это заняло больше пятидесяти лет. Но я страшно рвался на поверхность, а когда чего-нибудь очень хочется, можно горы своротить. Никому ещё этого не хотелось так страстно, как мне; я единственный, кто побывал в центре Земли и вернулся обратно. — Он бросил взгляд на свои безобразные клешни. — Мне помогло то, что я вообразил себя монстром, прогрызающим и прокапывающим себе дорогу из недр наверх, и когда я достиг поверхности, оказалось, что я действительно им стал. Стал чудовищем. И желаю им оставаться и впредь!