Цитаты из книги Captain Corelli's Mandolin

Любовь - временное помешательство, она извергается, как вулкан, а потом стихает. И когда она утихнет, приходится принимать решение. Нужно решить, сплелись ли ваши корни настолько, что и представить невозможно, чтобы вы когда-нибудь разлучились. Потому что это - любовь. Не затаенное дыхание, не возбуждение, не обещания вечной страсти, не поминутное желание спариваться. Это не значит лежать ночью без сна, представляя, что он целует каждую складочку твоего тела. Очень просто "быть влюбленным", это каждый дурак может. Подлинная любовь - то, что остается, когда перегорит влюбленность, это - и искусство, и счастливый случай.

– Знаете, эта… ну, та штука в моем ухе… – Фасолистая и чрезмерная аудиторная непроходимость? – Она самая, доктор. Это, я что хочу узнать… Я хочу сказать – можно ее вставить обратно? – Вставить обратно, кирье Стаматис? – Из-за жены, понимаете? – Понимаю, – сказал доктор, выпуская из трубки густое облако. – Вообще-то, не понимаю. Может быть, ты объяснишь? – Ну, когда я был глух на это ухо, я ее не слышал. Там, где я обычно сижу, понимаете, у меня здоровое ухо на другой стороне, и я мог как-то это терпеть. – Терпеть – что? – Пилежку. Ну, раньше это вроде как шорох моря было. Мне даже нравилось. Под него хорошо дремалось. Но теперь так громко, и без конца, все пилит и пилит. – Старик повел плечами, изображая раздраженную женщину, и передразнил жену: – «Ну ни на что ты не годишься, а почему дров не принесешь, а почему у нас никогда нет ни гроша денег, а почему мне все самой приходится делать, а что ж это я не вышла за настоящего мужчину, а отчего это от тебя одни девочки родятся, а куда делся мужчина, за которого я выходила?» Ну и прочую ерунду – умом тронуться можно. – Бить пробовал? – Нет, доктор. В последний раз, когда я ее стукнул, она разбила тарелку о мою голову. У меня до сих пор шрам. Взгляните. – Старик нагнулся и показал что-то невидимое на лбу. – Ну, в любом случае бить не стоит, – сказал доктор. – Найдут способ достать тебя и похуже. Вроде пересоленной еды. Попробуй быть с ней ласковым. Стаматис был поражен. Что-то настолько непостижимое, что он вообще не представлял себе, как это можно понять. – Доктор… – начал он, но не нашелся, что сказать. – Просто принеси дров, прежде чем она попросит, приноси ей цветок каждый раз, когда возвращаешься с поля; если холодно, укрой ее платком, а жарко – подай стакан воды. Просто. Женщины ворчат, только когда чувствуют невнимание. Представь, что это твоя заболевшая мать, и относись к ней соответственно. – Так вы не вставите обратно… эту… э-э… фасолевую и черезнервную зудиторную невместимость? – Конечно, нет. Это было бы нарушением клятвы Гиппократа. А Гиппократ, между прочим, сказал: «Для опасных болезней наиболее пригодны крайние средства». Стаматис заметно приуныл: – Это Гиппократ так сказал? Значит, нужно быть с ней ласковым? Доктор отечески покивал, и Стаматис надел шляпу. – О, Господи, – произнес он.