Цитаты из книги Перед зеркалом

Это была та самая женщина, которой он улыбался. Да, именно улыбался, обязан был улыбаться. Он с ужасом потрогал ее спину ладонью. Это была сама судьба, слепая и увядшая, с которой сползло одеяло.

Страсть сама по себе счастье, и заглушить её в себе, бороться с ней - что может быть глупее.

Художник должен твердо знать, что он изображает, а уже потом искать для своего замысла определенную форму.

Милый Костя, спасибо за дружеское письмо. Я то час же принялась за ответ, написала его и изорвала. Вспомнила полученный недавно от нового знакомого (очень умного человека) урок: не нужно навязываться другим со своим настроением.

А потом прошло ровными шагами, — шагами, много раз измерившими расстояние от библиотеки университета до библиотеки Академии наук, — то, что прошло потом. Прошла жизнь. (181)

Дело было простое. В теории литературы оно приводилось в качестве примера простейшей фабульной схемы: «Она была мила, и он любил ее. Но он не был мил, и она его не любила». (143)

Нельзя найти своё лицо, не переключая себя на других.

...Вот взгляни, например, на эту беспорядочную массу воды, называемую Волгой. Подул ветер, поднялись волны. Ты был бы счастлив, если бы тебе удалось найти закономерность, которая срыта в этих движениях? - Да я бы и не стал бы её искать! - Почему? - Потому что ими управляет случай.

Земля была огромная, надежная, занятая жизнью и собой, прекрасная и простая.

любовь - это и есть творчество, по меньшей мере в тех преувеличениях, которые оказываются действительностью.

Иногда хочется сказать правду, я пробовала, но перестала, заметив, что ее-то и принимают за ложь

- Постарел? - На восемь лет.

Между тем надо не копировать, а углубиться в себя, потому что главное в живописи - непосредственность.

— Ему трудно. Он любит меня. — А ты? — А я — тебя. Мне нужно вернуть тебе письма. — Почему? — Потому что я боюсь, что Георгий может их сжечь. Там слишком много поцелуев. Меньше, чем мне хотелось бы. Но много.

Муж — моложе меня (духовно и физически), но простой, честный, здоровый и нетронутый, что теперь случается редко. В нем есть та примиренность, уравновешенность, которой мне так не хватает.

Это был человек, обладавший естественным даром притяжения.

Он боялся потерять свободу и независимость — теперь ему подчас постылой стала казаться эта свобода. Женщины, как всегда, были где-то в стороне от его душевной жизни. Между ними не было Лизы.

Я убеждал ее, что эта наша унизительная жизнь скоро кончится, что она не должна смотреть на свое будущее глазами дня и месяца, что все еще впереди. Ничего не помогало!

Могу с уверенностью сказать, что она очень талантлива, необыкновенно настойчива и трудолюбива и, если можно так выразиться, «приговорена» к живописи самим складом своей свободолюбивой души.