Цитаты из книги Остромов, или Ученик чародея

Он думал уже — не влюблен ли он в нее? Смешно, нет, конечно. Он просто не мог мириться с ее существованием — да, в сущности, любая любовь и есть это самое, нечего выдумывать.

Женщина только тогда может называться женщиной, если даже выйти из горящего дома соглашается только на своих условиях.

Ты говоришь, что вещи держат в плену. Может быть, но тогда я просто распадусь без этого плена. Если не любить вещи, не любить уют, начнется тот холод, которого в мире и так слишком много. Все счастье в этом тонком тепле, в тончайшем его слое, оно паром ложится на ледяные окна. Нагревать, закутывать, и если угодно, даже покрывать плюшем. Ко всему привязывать бантик, на всем рисовать цветочек. Как же иначе?

в русских лицах галантного века была радость добровольного соблюдения приятных условностей, начало вкуса.

Есть тонкое отношение предпоследнего к последнему: ты и посмеиваешься над ним вместе со всеми, поскольку если не будешь посмеиваться — можешь стать последним (эта ниша есть во всяком кружке, хотя бы и самом дружеском); но громко посмеиваться не позволяет такт, милосердие, тот страх перед собственной сутью и стыд за нее, который и не позволил тебе стать последним (ибо первому и последнему одинаково присуща крайняя выраженность всех черт, а ты никогда не разрешал себе этого).

Григорий был надежен и, что называется, умел слушать, потому что ему нечего было сказать

... поле истинного счастья притягивает всегда, раздражают только потуги выглядеть счастливыми.

Всю жизнь привыкаешь, потом умираешь — значит, приспособился

Господи, ведь и вся местная жизнь так: забор — во, а войдешь — тьфу.

География? — зачем она теперь, когда никуда не уедешь?

Умирать не приказывали, жить не давали

Было чувство стиснутости смертью со всех сторон, но внутри смерти - в самой смерти - был светлый коридор, и по нему они шли.

Мы родились при одном эоне, а жить нам при другом

Встреча со знающим худшее всегда невыносима. Он придет, и мы сделаем все, что он скажет. Мы никогда не поверим знающему лучшее, но всегда согласимся со знающим худшее, потому что втайне догадываемся о том же. Мы животные, нам нет прощения. И когда наихудшее животное скажет нам наихудшие слова, мы поверим ему.

писание сегодня должно стать чем-то вроде алхимии — поисками чистого совершенства, которого никто не оценит.

Если бы я поняла, что зачем-то надо прыгнуть в высоту, я бы прыгнула. Но у меня никакого представления, кому станет лучше, если я прыгну. Мне точно не станет.

неужели же ему непонятно, что ничто не может получиться само? Если бы была борьба за происхождение видов, совершенно ясно, что никакого меня не было бы.

Книги теперь пишут, как заводят визитные карточки, говорил Георгий Иваныч. На каждой книге написано: «Такой-то». И только. Неужели самонадеянные мерзавцы думают, что добавят нечто к мудрости веков?!