Отзывы о книге Новеллы

Mario und der Zauberer – рассказ 1930 года. Семья Манна на отдыхе в Италии, на море. Вокруг муссолиниевская «атмосфера националистической спеси» (Соломон Апт). Немецкую семью Манна вышвыривают из итальянской гостиницы за отказ переселиться с кашляющими детьми во флигель. На пляже итальянцы набрасываются на чету Маннов за то, что их семилетняя дочь сбегала к воде и прополоскала забитый песком купальник. Манн несколько раз объясняет нам, почему не увез семью домой раньше запланированных трех недель. Почему попёрся с детьми на представление гипнотизера-гастролера, закончившееся далеко за полночь, почему не ушел раньше, когда Чиполла уже проявил свою мерзкую сущность. И Манн честно отвечает: он – писатель, и когда он чувствует, как в окружающей обстановке появляется что-то необычное, надо остаться и наблюдать, потому что «необычное само по себе представляет ценность, независимо от того, приятно оно или неприятно… Нет, надо остаться, надо всё увидеть и всё испытать, тут-то и можно кое-чему научиться. Итак, мы остались…» Манны остались, чтобы рассмотреть до конца жалкое подобие того, чтó на их родине, Германии, расцветёт куда более пышным и пахучим цветом через несколько лет. Расхаживающий с кнутом по сцене Чиполла, вихляющиеся в гипнотическом танце зрители – это яркий образ националистического угара. И тот, кто не хочет вихляться, не может целовать в дряблую щеку своего фокусника – тот должен убить и умереть.

Кому язык Кафки и Гессе кажется сложным, тот, скорее всего, ещё не читал Томаса Манна.
Погружение в трясину его стилистики грозит необратимыми разрушительными последствиями не только психике, но и чувству собственной полноценности филолога-германиста. Да-да.

Ещё в студенческие годы я читала отдельные главы из "Будденброков" в оригинале, и уже тогда мне казалось, что или тематика слишком уж гнетущая и ощущения вызывает соответствующие, или мой уровень владения немецким ещё недостаточно высок для адекватного восприятия авторской манеры письма. То есть для возможности лёгкого и беспрепятственного проникновения в её тёмные свинцовые воды.

Со "Смертью в Венеции" всё начиналось аналогичным образом: читая, я понимала значение отдельно взятых слов, но воспринимать и осмысливать их как некий единый "гобелен" мозг отказывался поначалу. То есть просто был не в состоянии, потому что "доползая" до конца километрового предложения, являвшего собой целый абзац, забывал, что было в его начале, и потому узор не складывался, и приходилось перечитывать один и тот же абзац несколько раз.
А потом...потом я просто расслабилась, и тогда произошло лёгкое и волшебное погружение.

Читая "Смерть в Венеции", надо пытаться не понимать, а видеть, слышать и чувствовать.
Это история о бегстве уставшего от творческой рутины писателя в город на воде. Он "бежит" туда в поисках разнообразия, а по сути, пожалуй, забвения. И подсознательно, наверно, ещё и некоего чуда. Возможно, чуда вдохновения. Которое доказало бы ему, что жизнь стоит того, чтобы писать, а писательство стоит того, чтобы жить. И это чудо вдохновения он там находит. В образе самой Красоты, воплощением которой является мальчик Tadzio. Созерцание этой красоты становится для него источником невероятных мыслей и немыслимых чувств, некоторые из которых напоминают то какую-то тончайшую и изысканнейшую поэзию, то абсурдные и даже непристойные галлюцинации. граничащие с извращением. Может, то, что он видел, казалось ему иным и совсем не таким, каковым оно было на самом деле, потому что одиночество, в котором протекало это созерцание, преломляло и искажало созерцаемое?

Одиночество вызывает к жизни самобытность, опасную и поразительную красоту, поэзию. Но оно также является источником извращённого, диспропорционального, абсурдного и запретного. (собственный вариант перевода)
А может, всё дело (и причина трагедии) в том, что лицезрение Красоты так же опасно, как наблюдение за Солнцем без защитных очков. И потому восхищение ею способно как вознести в непостижимые высоты, так и низвергнуть в гулкую бездну. Не зря Красота у Манна соседствует со смертоносной эпидемией, и по мере нарастания запретного и опасного чувства в сердце главного героя, в Венеции всё больше неистовствует смертельно опасная болезнь.

на записи, сделанной в 1955 году, можно услышать к тому времени уже почти умершего томаса манна. он читает вслух новеллу о тонио крёгере. таким образом, 66 страниц текста превратились в 211 минут текста. некоторые из этих 211 минут приходилось переслушивать: язык тогда ещё живого классика настолько красив, что определённые пассажи очень хочется переслушать, чтобы понять, о чём, всё же, там говорится.

тонио крёгер – известный писатель, написавший «будденброков» и «волшебную гору». создание этих романов в новелле умалчивается по вполне понятным причинам. во-первых, новелла слишком быстро превратилась бы в ещё один роман, во-вторых, «волшебная гора» тогда ещё не была создана. вместо этого, тонио крёгер рассказывает о своих сердечных друзьях, которые, по всей видимости, в реальности не существовали, и которых придумал томас манн только для того, чтобы разоблачить бесчеловечное искусство.

хотя произведение интересно само по себе, один только факт непосредственного контакта с томасом манном, которого я давно привык считать мёртвым, сделал знакомство с книгой событием незаурядным.

Эту повесть мне захотелось прочитать после отзывов о ней моего друга, который очень любит как само произведение Манна, так и экранизацию Висконти и постоянно пересматривает. Тем не менее хоть повесть мне и понравилась, но все же я не понимаю, чем вызваны бурные восторги. Полагаю, я просто далека от искусства в целом и от всех утонченных метафор и отсылок данного произведения, в частности.

У известного пятидесятилетнего писателя Ашенбаха после случайной встречи с необычным незнакомцем неожиданно возникает непреодолимое желание отправиться на отдых. Это желание в итоге приводит его в Венецию, где он знакомится со златокудрым Аполлоном – 14-летним польским мальчиком Тадзио. И очень скоро восхищение писателя красотой подростка перерастает в одержимость. Манн называет это любовью, но это чувство какое-то маниакальное, герой настолько одержим ребенком, что следует за ним по пятам.

В повести много философских размышлений о месте художника в этом мире, о дуальности человеческой природы. И Ашенбах пытается оправдать свои чувства, хотя и понимает их неправильность и отклонение от норм нравственности. При этом чем глубже становится его страсть, тем страшнее становится эпидемия в Венеции. Словно больной город является отражением больного разума писателя, а смерть становится закономерным итогом. Ашенбах влюблен, но его любовь недостижима и жить без нее он уже не сможет, поэтому, когда он понимает, что больше не увидит Тадзио, единственным выходом становится смерть.

Смертью пронизана вся повесть, Ашенбах встречает незнакомца в Мюнхене рядом с кладбищем, словно вестника. В Венеции сиденья гондолы своим цветом напоминают писателю гробы, а спокойствие и умиротворение поездки на гондоле вызывают у него желание остаться в этом спокойствии навечно. Ашенбах из внешности Тадзио делает вывод, что это болезненный ребенок, который не доживет до старости. Затем эпидемия, уносящая все больше жизней. Все в повести ведет к логичному завершению.

Красивая и очень печальная повесть.

В некотором аспекте сдержанность есть признак подлинного мастерства. Я имею в виду умение добиться нужного эмоционального эффекта и донести до читателя всю совокупность характеров и ощущений минимальными внешними средствами.
Набоков нагородил ради этого секс с несовершеннолетними и сумасшедшее мотание по всей Америке. Манну ровно то же удалось куда более блестяще и куда меньшими средствами.
Внешний сюжет повести крайне прост: известный и серьезный писатель Ашенбах, немолодой, но крепкий, такой немецкий типаж неутомимого и неостановимого трудоголика, решает отдохнуть и приезжает в Венецию. Встречает там очень красивого польского мальчика Тадзио, который отдыхает на море с семейством, и влюбляется в него. Чувство растет потихоньку и переходит в пике, когда Ашенбах окончательно перестает себя контролировать. Но между ними ничего - ничего - не происходит. Кажется, они даже не обмениваются ни одним словом - собственно, у них и нет общего языка. Ашенбах наблюдает и преследует. Мальчик замечает и принимает. Это все, но Манн так это написал, что 99% любовных романов с их пошлым томлением и истрепанными половыми штампами не сравнятся со "Смертью в Венеции" по силе и достоверности описываемых эмоций. Кому случалось иногда мимолетно влюбляться в случайных людей на отдыхе, только по внешности, с которыми нет никаких шансов познакомиться, а даже если и есть, то нечего делать с этим дальше - тот особенно этой поймет. Тут все: и будоражащая сама по себе смена обстановки, и притягательность красоты, и самое главное - неизвестность и недоступность того, что близко. "Ибо человек любит и уважает другого, покуда не может судить о нем, и любовная тоска - следствие недостаточного знания".
Откровенно говоря, и слово любовь здесь не совсем уместно, слишком оно широко и общо. То, что происходит с писателем Ашенбахом - это наваждение, infatuation, влюбленность не легкая и радостная, а роковая и заранее обреченная. Никто не знает, что с ней делать, ни герой, ни автор, ни читатель. Никто не знает, что произошло бы, если бы Ашенбаху таки удалось заполучить предмет своих чувств - и думать об этом неловко. Это-то и отличает Манна от Набокова в первую очередь, там-то нет сомнений, что за аполлоническим высоким чувством преклонения прячется совершенно дионисийская пошленькая похоть. Герой очень верно (и часто) вспоминает диалог Платона "Федр", в частности, что "любящий-де ближе к божеству, чем любимый, ибо из этих двоих только в нем живет бог". Мы ничего не знаем о мальчике Тадзио, он так и остается плодом фантазий героя. Возможно, он на самом деле ничего и не замечает. Возможно, он просто красивая пустышка и вообще нормальный ребенок. А вот писатель Ашенбах, твердо стоящий на ногах, этакий столп немецкой культуры, что многократно подчеркивается - не пошлый, нет, не поверхностный, вполне настоящий твердокаменный монолит, с утра до ночи гнущий спину над письменным столом... - Именно в эти предсмертные недели писатель Ашенбах наконец освобождается от своей твердокаменности и приближается к божеству по дороге, о существовании которой он и не подозревал, потому что всю жизнь шел по совсем иной.
Я довольно много читала Манна в юности, но он сам неизменно оставлял у меня ощущение вот этой писательской "твердокаменности". Человека, который с серьезным лицом делает большое трудное дело, делает очень качественно и редко-редко позволяет себе хорошо взвешенную шутку. Труженика. А "Смерть в Венеции" оказалась заодно и прорывом в области самого автора: оказывается, он все-все о себе знает. И совершенно не важно, "был ли мальчик", важно, что прорыв из области труда в область божественного безумия случился.
"Людям неведомо, почему они венчают славой произведение искусства. Отнюдь не будучи знатоками, они воображают, что открыли в нем сотни достоинств, лишь бы подвести основу под жгучую свою заинтересованность; но истинная причина их восторга это нечто невесомое - симпатия".
Из всех литературных историй о том, как на самом деле устроена любовь и что она делает с человеком, эта, наряду с "Любовью Свана" - одна из лучших.

Поистине удивительны пути, которыми читатель находит порой свою книгу.
Я искала совершенно другой роман (вообще-то я хотела найти Дэниел Силва - Мастер убийств ), но запамятовала фамилию автора, и поиск по ключевым словам "книга" -"Венеция" -"киллер" выдал мне хрестоматийную "Смерть в Венеции" Томаса Манна, которую я и предпочла прочесть вместо книги, которую искала.

Ощущения, возникшие у меня при чтении прозы Томаса Манна, оказались не вполне однозначны.
С одной стороны, все, что он пишет, кажется довольно очевидным, давно известным и часто встречающимся - словом, как раз тем, что сейчас именуют "общим местом". Однако Манн изъясняется столь уверенно и искусно, добавляя к прописным истинам некоторое количество достаточно современных для своей эпохи деталей - ну, в самом деле, что такое какие-то последние сто лет в масштабах самопознания человечества! - и так компонует свои мысли и предельно точные описания, что получившееся на выходе цельное текстовое полотно выглядит довольно впечатляющим.

Томас Манн с изысканностью настоящего мастера слова рассмотрел механизм любовного чувства, когда какая-то сила заставляет влюбленного хотеть быть рядом и стремиться нравиться.

Полемизируя с тезисами Платона, Ашенбах с горечью и изумлением признается, что поэты похотливы в своем стремлении обладать красотой.
Под действием любовного опьянения система ценностей героя меняется, То, что раньше казалось важным - комфорт, стремление заниматься писательством - вдруг сделалось второстепенным.
Сама схема любви в романе сводится к необыкновенной власти красоты и естественности над интеллектом. В итоге сила притяжения интеллекта к красоте оказывается губительна, и интеллект в буквальном смысле жертвует собой ради красоты.

В истории «Марио и фокусник» автор с семьёй отдыхают на итальянском курорте времён Муссолини, где становятся свидетелями одного представления, закончившегося трагедией. С первых слов автор словно оправдывается за то, что пришлось увидеть его детям, с чем столкнулись они с женой, что в итоге поведает читателю...

Повесть становится замечательной метафорой наступающего фашизма. Через уродливого иллюзиониста, одурманивающего и манипулирующего людьми, Манн со свойственным ему психодраматизмом и образностью, живописует природу политического и социального тоталитаризма. При этом, представление с фокусами и магией становятся уже завершающим финальным аккордом в этой истории.

Прекрасный совет из этой повести нам:

Грустная история «Маленький господин Фридеман» раскрывает трагедию горбуна, который не по своей воле живёт с физическим недостатком. Несмотря на любовь и заботу сестёр, Иоганн Фридеман жаждет интимной близости с женщиной. Когда же одна из светских дам оказывает ему внимание, любовь героя разбивается о стену холодности и безразличия.

Главная мысль: не надо убиваться из-за различий.

Наступает время, когда мне остро не хватает творчества Томаса Манна, и тогда я тянусь к его романам и новеллам. Вот, наконец, настал черед посетить итальянский курорт и увидеть его глазами немецкого туриста, а также его семьи.

Новелла начинается с тягостной ноты, рассказчик звучит устало и заряжает читателя своим критическим отношением к окружающему миру. Хотя именно описание курорта и того, как туристические места поглощают уют и тишину маленьких городов, схоже с тем, что происходит и по сей день. Очень красочно Томас Манн провел параллель со светом, уничтожающим тьму, лишь своим прикосновением, так и шумные туристы, заселяющие всё большее количество гостиниц у моря, крадут спокойствие у местных жителей.

Очень интересно было анализировать реакции рассказчика, потому что принимать его сторону полностью у меня не всегда удавалось, разве что в истории с соседкой по гостинице, которая верила в “акустическое” заражение болезнями - лишь от звука кашля. Однако, и тут трудно воспринимать ситуацию объективно, принимая во внимание другие замечания героя и его отношение к окружающим.

В начале новеллы мы вскользь узнаем о Марио, но история с фокусником начинается ближе к середине повествования. Рассказчик уже настроил нас скептически, убедил, что и в цирке будет так же уныло и тягостно.

И правда, вся сцена с фокусником, пьющим алкоголь, курящим и задирающим окружающих, выглядела очень угрюмо и даже пугала. Казалось, что вот-вот выстрелит ружье, в которое постоянно досыпал фокусника пороха. Но в то же время удивительным было то, что этот тёмный комедиант делился интересными и глубокими мыслями о воле и свободе воле, о повиновении и властвовании, о рассудке и великодушии. Хлыстом и психологическим манипулированием фокусник управлял аудиторией до конца. Конца, защищающего самое дорогое и близкое сердцу; конца, приносящего избавления.

Ставлю этой новелле 4 из 5 за атмосферу и интересные мысли.

Дополнение: как же я могла забыть про рассуждения главного героя о повышенном национализме итальянцев, но, наверное, я просто решила опустить эту политическую нотку, хотя именно она также является ключевой в этой новелле, и определяет общее настроение истории. Так как многое, что мы видим, отражает наше восприятие больше, чем реальность.

Смерть в Венеции - новелла авторства Томаса Манна и первая вещь через которую я решила ознакомится с его творчеством.
Само изложение и стиль повествования оказались весьма душными и тяжёлыми для восприятия.
Продираться через громоздкое наслоение слов и предложений без потери смысла было не возможно. Понимание ради чего все это, к чему движется персонаж так и не открылось мне с завершающими строчками новеллы.
Понять сюжет и смысл удавалось мне лишь в определенные моменты, когда получалось выныривать из пространных измышлений и внутренних монологах персонажа ли, или же автора. От всего текста просто несло душным и затхлым воздухом и увяданием.
Что имеем по сюжету?
Уставший от жизни стареющий писатель (или художник?) уезжает в Венецию, в прекрасный город-жемчужину Италии. По пути, на корабле он испытывает отвращение и неприязнь по виде мужчины в возрасте, пытающегося молодиться и выглядеть младше своих лет. И вроде бы можно понять. Ворчливый старик, которому все не так, и все не то.
Но встреченный мальчишка лет 14 с внешностью приторность чья хуже чем у сахарной ваты, закрадывается в его мысли. И вот тут, сначала наслаждающийся этой красотой и эстетикой аристократичной чахоточности старик, превращается в потного и тяжело дышащего сталкера.
Как себя ведёт себя мальчишка? Создалось впечатление что он словно бы чуя к себе интерес, играл а гляделки со стариком, проверяя на прочность сердечно-сосудистую, да ещё и нервную системы.
Казалось бы, произведение небольшое, но очень плотное и тяжёлое эмоционально. И видны, и понятны отсылки, и философия связывается с мифологией, но проще от того не становится. Вряд ли я буду что то ещё читать у этого автора, «Смерти в Венеции» мне хватило с лихвой.