Цитаты из книги Избранное

Женщина не рабыня, поскольку она и ее дети живут на деньги, которые зарабатывает Мужчина. Женщина не порабощена, поскольку она сама выбрала свою долю, или, если угодно, природа указала ей ее место, чтобы она находилась под защитой Мужчины в период материнства. Женщина никак не равна мужчине по интеллекту в той же мере, в какой он уступает ей в вопросе продолжения рода. В великой созидательной деятельности женщине нет места, потому что там мужчина всегда будет сильнее ее. Согласно эволюционной теории, чем больше различия между полами, тем сильнее потомство. Таким образом, получается, что равенство полов – это движение назад, абсурд, пережиток идей романтически и идеалистически настроенных социалистов. Женщина – жена, необходимый самцу спутник и духовное творение мужчины – по справедливости не может иметь равные с мужем права, так как составляет «другую половину» мира лишь по численности. Поэтому не конкурируйте с мужчиной на рынке труда, его права неприкосновенны, ведь ему надо обеспечить всем необходимым жену и детей, и помните, что каждое рабочее место, отнятое у мужчины, неизбежно породит лишнюю старую деву или проститутку.

Девушка. Вот идет кухарка... Посмотрите, какая она большая и жирная... Студент. Что ей нужно? Девушка. Она хочет спросить меня насчет обеда. Ведь я хозяйничаю, когда больна моя мать. Студент. Какое нам дело до кухни? Девушка. Надо же нам есть... Поглядите на кухарку, я не могу ее видеть... Студент. Кто она, эта женщина-гигант? Девушка. Она принадлежит к семье вампиров Хуммель. Она съедает нас... Студент. Почему же вы ей не откажете? Девушка. Она не уходит! У нас нет над нею власти; она досталась нам за наши грехи... Разве вы не видите, что мы чахнем, что мы истощены. Студент. Разве вам не дают есть? Девушка. Дают, много блюд, но вся питательная сила у них уничтожена... Она вываривает мясо и дает нам жилы и воду, а бульон выпивает сама. И из жаркого она сначала вываривает все соки, выпивает их; всё же, что достается нам, лишено питательной силы; точно она высасывает эту силу глазами; нам достается гуща после того, как она выпьет кофе; она выпивает вино и опорожненные бутылки наполняет водою... Студент. Так прогоните же ее! Девушка. Мы не можем. Студент. Почему? Девушка. Не знаем! Она не уходит! Ни у кого нет над ней власти, ведь она отняла у нас силу. Студент. Хотите, я ее выгоню. Девушка. Нет! Пусть будет так, как есть. Вот она! Она спрашивает, чего мы хотим к обеду; я отвечаю: то-то и то-то; она возражает; и делается так, как она хочет. Студент. Так пусть же она уже сама решает. Девушка. Она не хочет. Студент. Какой странный дом! Заколдованный! Девушка. Да! Вот она обернулась, потому что заметила вас! Кухарка в дверях. Нет, не потому! Улыбается так, что видны зубы. Студент. Вон отсюда! Кухарка. Да, если захочу.

Пауза.

Теперь захотела.

"Какой у нас прекрасный брак! Мы осуществили все наши мечты о свободной супружеской жизни. У нас нет общей постели, нет спальни, нет совместной туалетной комнаты, так что вся грязь святого законного союза убрана. Какое хорошее установление брак, но, конечно, только в том виде, в каком мы его организовали, со всеми нашими поправками. Отказавшись от общей постели, мы сохранили прекрасную возможность пожелать друг другу спокойной ночи, которая всегда остается за нами, и каждый раз обновленную радость говорить друг другу доброе утро, осведомившись о сне и здоровье. И как хороши скромные, деликатные визиты в комнаты друг друга, которым всегда предшествует изящное ухаживание вместо более или менее добровольных изнасилований в супружеской постели."

«Я стал искать места уединенных прогулок, где заведомо встретишь лишь мелкий люд, прохожих, которым я незнаком. Есть у меня свой особый маршрут – Via dolorosa [4] прозвал я его, – который я выбираю в пасмурные дни. Это северная оконечность Старого города – широкая улица, окаймляемая с одной стороны вереницей домов и лесом – с другой. Но чтобы туда добраться, надо пройти переулок, который мне чем-то особенно мил, хоть, по совести, я и не скажу, чем он так околдовал меня. В самом низу тесного переулка, возвышаясь над ним, стоит огромная церковь – она и осеняет и затеняет его, – но не она привлекает меня, ведь я никогда не бываю в церкви, потому что… не знаю сам почему.»

«Как-то раз, много лет назад, в другом доме, я отважился попенять соседу, что по ночам у него в квартире лает собака. Хозяин собаки, однако, тут же предъявил мне встречный иск, возразив, что у меня в квартире плачут дети! Грязное, вредоносное животное он поставил на одну доску с больным ребенком! С тех самых пор я воздерживаюсь от жалоб. Но дабы самому внутренне примириться с этим и впредь более ровно относиться к людям, я пытался как-то самому себе уяснить подобную страсть к животным, превосходящую любовь к человеку, но так и не нашел сколько-нибудь разумного объяснения. И подобно всему необъяснимому, она представляется мне зловещей. Вздумай я рассуждать по методу Сведенборга, я определил бы эту страсть как навязчивое состояние, посланное человеку в виде кары. На том до поры до времени и будем стоять. Ведь одержимые этой страстью – поистине несчастные люди и как таковые заслуживают сострадания.»