Цитаты из книги Имя розы

"В мире всякое творенье - книга и изображенье... - пробормотал я, - Обозначить что?" "Этого-то я и не знаю. Но не будем забывать, что существуют знаки, притворяющиеся значащими, а на самом деле лишенные смысла, как тру-ту-ту или тра-та-та..." "Чудовищно! - вскричал я, - убивать человека, чтобы сказать тра-та-та!" "Чудовищно, - откликнулся Вильгельм, - убивать человека и чтобы сказать Верую во единаго Бога..."

Предполагается, что можно удержать душу от греха при помощи страха и что страх сильнее тяги к протесту.

Я же о срамном словоблудии повторю то самое, что сказано вашим собственным проповедником: "Тum podex carmen extulit horridulum"". (Тут из зада излетел гадкий звук)

"…Что вы хотите этим сказать, брат Вильгельм, вы, разбирающийся в еретиках так прекрасно, как будто вы - один из них? На чьей же стороне, по вашему, истина?" "Часто бывает, что ни на чьей", - печально отвечал Вильгельм.

Omne animal triste post coitum. - Всякая тварь грустна после соития (лат.).

"Как? Чтоб узнать, что сказано в книге, вам нужно читать другие книги?" "Иногда это помогает. Книги часто рассказывают о других книгах. Иногда невинная книга - это как семя, из которого вдруг вырастает книга опасная. Или наоборот - это сладкий побег от горчайшего корневища.

"Но в таком случае зачем вы так долго выступали?" - спросил его кардинал. "Чтобы засвидетельствовать истину, - смиренно отвечал Вильгельм. - Истина делает свободным".

"Ut cachinnis dissolvatur, torgueatur rictibus!" - Всем полопаться от смеха, скорчиться от хохота! (лат.).

"Никто и никогда не понуждает знать, Адсон. Знать просто следует, вот и все. Даже если рискуешь понять неправильно".

Бенций, — сказал мне позднее Вильгельм, — это жертва. Жертва сладострастия, которое отличается как от сладострастия Беренгара, так и от сладострастия келаря. Подобно многим другим ученым, он сладострастно жаждет знать. Знание ради знания. Не допущенный к какой-то части знания, он жаждет завладеть именно этой частью. Сейчас он наконец завладел. Малахия понимал, с кем имеет дело, и выбрал безошибочное средство, чтобы вернуть книгу и заставить Бенция молчать. Ты спросишь, какой прок ему охранять такие запасы знаний, если он не имеет права обнаруживать их перед другими людьми. Но именно в этом смысле я и говорю о сладострастии. Этого сладострастия нет у Рогира Бэкона. Тот стремился поставить науку на службу народа Божия, ради его счастья. Следовательно, он не гнался за знанием ради знания. А у Бенция только ненасытное любопытство, гордыня ума. Он сладострастник. Он нашел способ не хуже любого другого, чтобы ему, монаху, видоизменять и удовлетворять в опосредованном виде похоть собственных чресл. Таков же, впрочем, и жар, который побуждает иных воевать за правую или за еретическую веру. Видишь, не одно плотское сладострастие бывает на свете. Сладострастник и Бернард Ги. У него — извращенный блуд карания и милования, который он отождествляет со сладострастием власти. Есть сладострастие накопительства — как у нашего святейшего, хотя уже и не римского папы. Есть сладострастие причастности, преображения, покаяния и гибели — которое было у нашего келаря в молодости. И есть сладострастие чтения — как у Бенция. Подобно прочим видам сладострастия, в частности сладострастию Онана, изливавшего собственное семя на землю, это сладострастие совершенно бесплодно и не идет ни в какое сравнение с любовью, даже телесной... * «А нельзя ли понять так, что Бенций печется о благе своих книг (отныне они уже его) и считает, что для них благо — находиться подальше от жадных рук?» «Благо книги – в том, чтоб ее читали. Книга состоит из знаков, говорящих о других знаках, которые в свою очередь говорят о вещах. Вдали от читающего глаза книга являет собой скопище знаков, не порождающих понятий. А значит, она нема. Эта библиотека рождена, надо думать, для защиты собранных здесь книг. А сейчас она живет для их погребения».

"-Пути Антихриста медлительны и дики. Он тогда является, когда не предчувствуем его."

"Не теряйте последние семь дней в зубоскальстве над пятнистыми хвостатыми уродами! Не тратьте последие семь дней!"

"...когда подлинные противники слишком сильны, следует выбирать других, послабее."

"Только властители всегда и очень точно знают, кто их подлинные противники."

"-люди суть животные, однако же разумны, и их свойство-способность смеяться."

"Простецы не имеют возможности выбирать подходящую им ересь, Адсон, и хватаются за того, кто следует с проповедью через их земли, кто останавливается и держит речи к народу на городской или на деревенской площади. На это и делают ставку их противники."

"Книги пишутся не для того, чтобы в них верили, а для того, чтобы их обдумывали. Имея перед собой книгу, каждый должен стараться понять не что она высказывает, а что она хочет высказать."

«Видишь? — сказал Вильгельм. — Вот и хорошо, что некоторые вещи до сих пор укрыты за темными словами. Тайны природы нелегко вызнать от козьей или овечьей шкуры. Аристотель в книге о тайном сказал, что от разглашения слишком многих секретов природы и науки ломается небесная печать и может выйти много зол. Это не значит, что тайны нельзя открывать. Но это значит, что мудрецы должны взвешивать и решать — как и когда». «А потому справедливо, что в таких местах, как наше, — сказал Николай, — не все книги общедоступны». «Это другое дело, — отвечал Вильгельм. — В грех вводит как избыток сведений, так и их недостаток. Я не говорю, что источники знаний должны быть под замком. Напротив, я считаю это безобразием. Я говорю иное: что, касаясь тайн, способных служить и добру и злу, мудрец может и даже обязан укрывать их за темными словесами, внятными лишь таким, как он. Путь познания труден, и трудно отличить благое от дурного. А ученые новых дней — чаще всего карлики на плечах карликов…»

Постмодернистская позиция напоминает мне положение человека, влюбленного в очень образованную женщину. Он понимает, что не может сказать ей "люблю тебя безумно", потому что понимает, что она понимает (а она понимает, что он понимает), что подобные фразы - прерогатива Лиала. Однако выход есть. Он должен сказать: "По выражению Лиала - люблю тебя безумно". При этом он избегает деланной простоты и прямо показывает ей, что не имеет возможности говорить по-простому; и тем не менее он доводит до ее сведения то, что собирался довести,- то есть что он любит ее, но что его любовь живет в эпоху утраченной простоты. Если женщина готова играть в ту же игру, она поймет, что объяснение в любви осталось объяснением в любви. Ни одному из собеседников простота не дается, оба выдерживают натиск прошлого, натиск всего до-них-сказанного, от которого уже никуда не денешься, оба сознательно и охотно вступают в игру иронии... И все-таки им удалось еще раз поговорить о любви.