Отзывы о книге Избранное

Андрей Платонов - не просто один из лучших советских писателей, но истинный творец, вечно опережающий свое время. Его мысль - это молния сверкающая сквозь века и смертельно бьющая куда-то в вечно туманную и невыносимо отдаленную точку будущего. Платонов - великое сочетание двух непримиримостей, с одной стороны это футуристический оптимист, в красках описывающий пришествие нового мира, с другой, пессимистический реалист, который вместо того, чтобы строить сказочные замки остро отточенным лезвием оперирует душу здесь и сейчас живущего человека, стараясь выкорчевать из нее метастазы отчаяния и безнадежности. Именно во второй роли раскрывается весь его неизмеримый, могучий, волшебный потенциал гениального психолога и врачевателя душ. Но стоит отдать дань и несколько остановится и на первом амплуа, тем паче, что для самого писателя оно было очень важно.

Итак, значительная часть рассказов и повестей Платонова проходит под эгидой неуклонно приближающегося нового лучшего мира. Несомненным достижением и опорой в новом существовании для него прежде всего служит техника. Любой техническое устройства для Платонова является чуть ли не высшим существом. Поэтому в большом количестве его произведений протагонистом является рабочий - механик, который то слушает гул мотора с тем же удивительным оцепенением, с которым уфологи могли бы слушать дыхание в инопланетном теле. Для этих персонажей любая техника - бесконечное благо, несущее спасение не только для тела, но и для души. Удивительно, с какой откровенностью и смелостью, автор подчас описывает внутренний мир таких героев - социум для них еще не сформировался, поэтому они куда уютнее чувствуют в мире деталей и механизмов. Стоит отметить, что в творчестве автора так и не оформится идея общности как единого, неразрывного, взаимосвязанного, высшего субъекта, где человек мог бы чувствовать себя комфортно и безопасно. Даже в самых казалось бы агитационных произведениях присутствует некая тень скепсиса и сомнения в окончательной истинности безупречной формулы счастливого общежития.

В общем и целом же, Платонову в куда большей и лучшей степени удаются не дифирамбы в честь развития нового общества, но справедливая и аккуратная социальная критика существовавшей на тот момент системы. Писатель откровенно и яростно боролся с той чумой, которая конечно же пережила не только смену политической формации, но и прекрасно ужилась в новом тысячелетии, медленно и верно отравляя всю систему человеческого общежития, имя ей - формализм и бюрократия. Мало кто как из живших, так и живущих писателей так смело и не предвзято выступал против всех нарождающихся на тот момент пороков общественного устройства. Великая, могучая, и, без всякого сомнения, сверхрелигиозная идея возможного лучшего мира, в котором было бы на справедливых началах совместное общежитие, то и дело закрывалась тенью каких-то мелких эгоистических страстей и пошлых интересов, что объективно воспринималось Платоновым как судьба. Любой социальный канал, неважно, будь то совхоз, край, республика неизбежно забивался единоличностью его предводителя, вновь восстанавливающего самодержавие на своей локальной территории. Поэтому Платонов видел выход только в социальной демократизации и взаимопроникновении идеи сквозь весь народ в целом. Его персонажи часто даже не прощаются друг с другом и не тревожатся о расставании, потому что знают, куда бы другой не направился - везде, всегда и всюду он будет делать то же дело - всеми средствами своего ума, души и тела стремится в новое время.

Но что это такое - новое время? К этому, главному и самому трудному вопросу писатель подходит после относительного разрешения всех остальных в своей главной и бессмертной книге - "Котлован". Данная повесть написана за восемь лет до появления романа "Тошнота" и через год после выхода в свет главного философского произведения двадцатого века - "Бытии и времени" Хайдеггера, при этом "Котлован" объединяет в себе как литературные достоинства труда Сартра, так и сложнейшие философские идеологемы экзистенциализма в его первозданной подлинности. Может быть, в общем и целом, это самый безупречный экзистенциальный труд, выраженный в художественной форме.

Итак, проблема, о которую расшибают себе лоб герои Платонова - дилемма самого бытия. Сегодня это проблема стоит столь же остро и возможно даже еще острее, чем ранее, поэтому "Котлован" читается так, будто написан два часа назад. Правда, дюди Платонова еще опираются на будущее, верят, что их кости послужат удобрением для счастья новых, более лучших и чистых людей. На сегодняшний день таких надежд уже почти никто не питает, с тоской наблюдая за очевидным регрессом, уходящим все дальше в будущее. Однако, что осталось неизменным - состояние полнейшей радикальной "оставленности" и отчужденности человека от мира, социума и самого себя. Вопрос "Зачем?", подобно колоссу вырастающий из земли перед человеком, который раньше решался с помощью религии и культуры, теперь ретушируется наукой, техникой и псевдоидеологией.

Последнюю Платонов изображает сверхгениально. Это то, что Мартин Хайдеггер обозначил словом "Постав", что на русский язык можно перевести как "душа техники". У Платонова даже есть персонаж, который обладает магическим даром "поставлять" все живое. Также и герои "Котлована" видят в окружающем мире, в неприглядной действительности некую потенциальную форму будущего, но потом сами же развенчивают этот миф, задаваясь вопросом - а зачем оно нужно. Такие романтические понятия как любовь (описанная безукоризненно в рассказе "Река Потудань") или чистое светлое будущее (олицетворенное в детях, которые, что удивительно, зачастую оказываются либо злыми, либо вовсе погибают) также не выдерживают испытания.

Человек Платонова сдирает со своего ментального тела плоть вместе со скелетом, отчаянно желая изведать - есть ли там внутри хоть маленькая частичка, атом чего-то бессмертного и бесконечно важного. Но, к сожалению, и, по справедливости, так ничего и не находит. И вот его бессмертную душу отчаянно выжигает пламень существования и этого невыносимо болезненного, пустого, бессмысленного и жестокого времени. Герой Платонова готов отдать всего себя без остатка, на заклание некоей высшей идее, но ее-то как раз и нет. Поэтому все, что остается делать - как бы не существовать вовсе или, как выражается Хайдеггер "присутствовать" в этом мире в качестве некоего "постороннего" свидетеля. Чтобы облегчить бремя своего бытия персонажи "Котлована" окончательно забываются в труде, работают до изнеможения, спят только необходимую норму и даже иногда играют в идеологию, но в конечном счете понимают, что всякая идеология все-таки тоже игра. И где же выход из этой игры? Великая мудрость Платонова в том, что он его, на самом деле, не дает. В отличие от любых других неистинных экзистенциалистов (включая Сартра вставшего на рельсы коммунизма, или склонившегося к оптимизму Камю) Платонов обрисовывает ситуацию справедливо - в жизнь есть только вход, а все выходы оказываются иллюзорны и это неопровержимый факт, который следует принять.

Разгадывать словосочетания Платонова было только интересно, потому что особая логика позволяла посмотреть на слова в новой стороны. В целом, наша речь состоит из одних и тех же общепринятых фраз, и чтобы мы могли друг друга понять, мы их не меняем. Платонов же создаёт свою речь, логичную, но не общепринятую, как речь детей, читать и удивляться, как же ёмко он смог собрать воедино то, до чего нам не приходилось добираться. "Из лунной чистой тишины в дверь постучала чья-то негромко рука"

От Котлована я ждал антисоветщины, но это оказалась не она, это меня ни капли не огорчило. Местами смешная книга, наибольшее удовольствие доставляют язык и странность, смешанная с реальностью. "Вощев уже успел покрыться пустым мешком и лежал, прислушиваясь к биению своего бестолкового сердца, которое тянуло всё его тело в какую-то нежелательную даль жизни."

Если бы я сама не любила поизмываться над построением предложений - сочла бы странным и тяжелым слог, но меня абсолютно устроил и язык, и форма изложений мыслей... А что поразило, так это ни усталость и безысходность существования одних, ни яростное стремление в «стройке» других, а жестокость девочки... Девочка - как светлое будущее... очень страшно, что будущее за такими. Сюжеты с присутствием этой «надежды на будущее» - вызывало отторжение и хотелось, что б она как можно реже появлялась... А вот, в остальном - мне не хочется «отмыться» от прочитанного или стереть из памяти - воспринято все должным образом, все это уже прожито, пройдено и ... уроков не вынесено... котлован будем рыть всегда - под разными лозунгами, прикрываясь идеями... Вызвало кривую улыбку стойкости идей: «По-прежнему покорно храпел медведь... Он больше не увидит мучившего его кулачества...», ну-ну страницами раньше, этот же «намучившийся кулачеством» нещадно эксплуатировался сведущим классом (не замечая обгоревшей шерсти, и по звонку, бездумно, бросающий молот...). Тоска, липкая безысходность, уравниловка всех мыслей, вернее искоренение их как ненужный элемент для строительства великого и светлого, моя «любимая» тема раскулачивания (параллельно смотрела сюжет про Алтай и раскулачивание - еще больше трясущей злости добавилось и наслоилось в отношении к этому страшном периоде истории), забитость - все это сложено в маленьком по объему труде, но он накрывает и поглощает полностью.

А Вощев слышал эти слова и возгласы, лежал без звука, по-прежнему не постигая жизнь. „Лучше б я комаром родился: у него судьба быстротечна“, — полагал он.

«Котлован» Платонова для меня вещь в некотором роде беспрецедентная. Столько я слышала восторгов по поводу «Котлована», столько воспеваний таланта Платонова, что ждала очень многого и очень хотела его любить. Любить… Я, наверное, понимаю, за что люди любят Платонова — за охватность, за массовость, за самобытность-первобытность слога, за стремление постичь, понять, вскрыть, показать, — но сама, как ни старалась, не смогла его полюбить. Не могу до конца понять, проблема ли в моём взгляде на литературу или в каких-то недоработках самого Платонова (впрочем, всё — вкусовщина). Просто, на мой взгляд, произведение или стремится к попыткам изобразить реальность за окном или к созданию своей реальности, но «Котлован» будто балансирует на грани, он не вписывается в «реальность за окном», но очень на неё ссылается. Сложный стиль, для которого характерен канцелярит, избыточность, намеренные грамматические ошибки, обобщения, действительно создаёт определённую атмосферу воодушевлённого и одновременно тоскливого послереволюционного времени. Но, несмотря на некоторые чрезвычайно образные и удачные фразы, мне было тяжело воспринимать и попросту понимать текст. Впрочем, я не возьмусь судить, дело ли в том, что Платонов несколько перемудрил, или в том, что я не считаю целесообразным говорить сложно о том, о чём можно сказать просто. Не могу сказать, что считаю однозначно стиль немотивированным. Пустота лозунгов оправдана, она обнажает и пустоту чувств и мыслей, тоже превратившихся в штампы в этом новом мире, где каждый шестерёнка в механизме, работающем на неясное, когданибудьнее благо. Но за этой тяжеловесностью, плотностью, обобщённосуществительностью, чрезмерностью слога бывает трудно ухватить суть: привычный быть крестьян нарушен, кулаков лишают имущества, отбирают живность, заставляют жить ради общего, иметь — а разве это вообще владение? — только общее. Воодушевление — мы построим новый мир! — соседствует с безрадостностью и опустошением в людях — больные, несчастные, грязные рабочие изнемогают, забываются в труде. Они ищут успокоение в мысли, что, если сами несчастны и пусты, если сами не могут найти себя, то смысл их жизни — построить новый мир не для себя, но для будущих поколений. Среди рабочих, роющих котлован для постройки дома для всех людей, появляется девочка Настя, и рабочие особенно остро чувствуют: вот для чего всё это, вот для чего они живут и работают. И зачем тогда всё это, если Настя этого уже не увидит? Наверное, больше всего меня отталкивает от текста не разочарование в нём — вот он такой-сякой, не такой, каким я бы его хотела видеть, — а обида на него: я ждала хоть чего-то положительного, но получила абсолютно отрицательный заряд, если не считать нескольких моментов узнавания и согласия. Я не видела интригу, с трудом продиралась через словесные конструкции и ощущала чрезвычайную тягостность того времени. Не знаю, может, это и плюс — атмосфера, удачное изображение несчастья, неприютность, одиночество людей, — но у меня возникало чувство, что иногда автор хватает лишку. Поцелуи покойников, какая-то ужасающая объективация людей — почти всех, — убийства и насилие, описание грязи. Притом благодаря формульному — лозунги, типовые конструкции (те самые, зачастую с ошибками, сначала ты удивляешься, а потом ты их ждёшь, потому что используются, по сути, одни и те же модели для образования словосочетаний) — стилю возникает чувство и формульности, смоделированности мира. «Он сделал ему удар» — эту формулировку я могла бы объяснить обезличиванием, неважностью чувств и ощущений при действии, но эта абсолютно чуждая языку художественной литературы конструкция каждый раз заставляла меня морщиться. Вощев — или Чиклин — сделал удар, а Платонов — текст. Именно поэтому, думается мне, я не смогла проникнуться «Котлованом» по-настоящему: ощущение, что текст сделан, убивает его магию, как бы это высокопарно ни звучало. Весь «Котлован» — попытка показать пустое общество? Где нет цены человеку, если он не нужен для правого дела? Попытка вскрыть всю губительность революции и коммунизма? Просто способ познать мир и людей? Может быть, но это всё поразительно не вызывало у меня страха (в основном, как раз из-за обезличенных формулировок). Подумать только, реальный мир в реальное время, по свидетельствам трудное и ужасное, у Платонова не вызывает страха! Только расстройство, непонимание и немного — в некоторых местах — отвращение. А я бы хотела бояться, читая «Котлован». «Бояться» — этот тот отрицательный заряд — если уж «Котлован» работает на отрицательной, а не положительной энергии, — который поражает навылет и воздействует лучше всего, лучше злости, обиды, омерзения, может даже лучше жалости. Да, я бы хотела чувствовать ужас, но его отголоски ощущаются только в конце, когда девочка Настя хочет обнять кости умершей матери. Это — страшно. А мир вокруг — нет, мир вокруг для этого слишком сконструирован.

- Мама, а ты отчего умираешь - оттого, что буржуйка или от смерти?.. - Мне стало скучно, я уморилась, - сказала мать.

Котлован... прочитала и выпала в осадок... Бездомной девочке Насте в качестве кровати строители дарят гроб... Что, простите?) понятно, что это полнейшая антиутопия, социальная притча, жесткая сатира на СССР времен первой пятилетки (списала с Википедии), но это такая жуть!

Как ни странно понравился язык автор... Зацепило! очень интересный стиль, яркий, резкий - в принципе, на данном этапе жизни, это все, что понравилось.

попробую перечитать... позже)

жанр "антиутопия"... я его вообще не понимаю. какой-то дикий вынос мозга и что к чему складывать или вычитать не понятно... позже, со временем, ко мне приходит смысл таких произведений, но не сейчас, когда только что дочитала и сижу с раскрытыми глазами и не пойму что вообще произошло. вроде как по частям, отдельно я понимаю. но собрать целую картину не могу и всё тут! к примеру, понимаю, что девочка Настя-дочь своей матери. но почему мать лежит голая и умирает таким станным образом я не понимаю. на любителя. хотя это произведение присутствует во многих списках литературы, которые нужно прочесть...

Постапокалиптический сюжет послереволюционной России 1920-х: ожидание и ускорение нового царствия под названием коммунизм, уничтожение ненужной буржуазной прослойки, фантастическое = сказочное повествование и язык (иначе не описать новое, как не отказавшись от старых форм письма), и ожидаемый антиутопический финал крушения невозможной конструкции (приход казаков в Чевенгур, который завершает утопический коммунистический идеал). Невероятно потрясающий язык завораживает..., но не будем впадать в умиление от картинки. За красочным сказочным фасадом романа читается невозможность иллюзорного будущего ценой уничтожения настоящего. Домик просто рухнет. Социализм прекрасная социальная фантазия (или утопия), которая, невозможна на практике.

Кроме "Чевенгура" из произведений Платонова я пока ничего не читал, и, как показала практика, знакомство с его творчеством мне нужно было начинать с чего-то другого.

Начало книги заинтересовало, было многообещающим, но чем дальше я продвигался в её прочтении, тем утомительнее и труднее становилось её читать. Уж слишком роман наполнен разного рода метафорами и эпитетами, что в свою очередь "уносит" читателя от основной начинки романа.

Осилив первую половину книги, до конца дочитывал с неимоверным усилием. Роман из серии "многабукв" и мало удовольствия от чтения.