Цитаты из книги Избранное

Чиклин имел маленькую каменистую голову, густо обросшую волосами, потому что всю жизнь либо бил балдой, либо рыл лопатой, а думать не успевал...

лишь редкая странная женщина не задушила нарочно хотя бы одного своего ребенка на своем веку, – и не совсем от бедности, а для того, чтобы еще можно свободно жить и любиться со своим мужиком

В первый раз он подумал сейчас про себя и тронул свою грудь: вот тут я, — а всюду было чужое и непохожее на него.

Созерцая озеро годами, рыбак думал все об одном и том же — об интересе смерти. Захар Павлович его отговаривал: «Нет там ничего особого: так, что-нибудь тесное».

Никита Фирсов загодя заказал сшить из своей красноармейской шинели женское пальто для Любы, но пальто уже приготовили, а надобности, за теплым временем, в нем все еще не было. Никита по-прежнему ходил к Любе на квартиру, чтобы помогать ей жить и самому в ответ получать питание для наслаждения сердца.

Разве ж можно без власти: ветер без начала дует, а мы без причины живём.

Мать прощала, потому что потеряла материнскую силу над сыном, рождённым из её же крови и окаянно отступившим от матери.

Никифоровна сразу пришла в свой бабий разум и осохла свирепым лицом: она плакала без слез, одними морщинами..

- Иван Федотыч, вашей обуже восьмой год идёт - и как вы её терпите? Когда их на фабрике сшили, с тех пор дети выросли и грамоте выучились, а многие померли из них, а сапоги все живут... Это непостижимо!...

- Живой ещё дедушка?.. для кого ты сутки считаешь? (Захар Палыч).
Сторож хотел не отвечать, за 70 лет жизни он убедился, что половину дел он исполнил зря, а три четверти всех слов сказал напрасно. От его забот не выжили ни дети, ни жена, а слова забылись, как посторонний шум.

Вощев, опершись о гробы спиной, глядел с телеги вверх — на звездное собрание и в мертвую массовую муть Млечного Пути. Он ожидал, когда же там будет вынесена резолюция о прекращении вечности времени, об искуплении томительности жизни. Не надеясь, он задремал и проснулся от остановки.

Из дверей зала горсовета, где должно быть партсобрание, дул воздух, как из вентилятора. Слесарь Гопнер держал ладонь навстречу воздуху и говорил товарищу Фуфаеву, что здесь две атмосферы давления.

– Если б всю партию собрать в эту залу, – рассуждал Гопнер, – смело можно электрическую станцию пустить – на одном партийном дыхании, будь я проклят

– А чего-то у тебя на дворе гарью пахнет? – вспоминал воздух Копенкин.

Сторож и Копенкин вышли на двор.

– А ты слышишь, – примечал сторож, – трава позванивает, а ветра нету.

– Нету, – прислушивался Копенкин.

– Это, проходящие сказывали, белые буржуи сигналы по радио дают. Слышишь, опять какой-то гарью понесло.

– Не чую, – нюхал Копенкин.

– У тебя нос заложило. Это воздух от беспроволочных знаков подгорает.

Сверчок в завалинке попробовал голос и потом надолго запел, обволакивая своею песнью двор, траву и отдаленную изгородь в одну детскую родину, где лучше всего жить на свете.

Когда после десяти починок Захар Павлович понял тайну смешения звуков и устройство дрожащей главной доски, он вынул из рояля секрет и навсегда перестал интересоваться звуками.

Война ведь пройдет, а жизнь останется, и о ней надо было заранее позаботиться.

– Президиум предлагает принять единогласно, – заключил председатель опытным голосом. ... Все подняли руки – одновременно и вертикально, обнаружив хорошую привычку.