Отзывы о книге Терроризм и коммунизм

«Терроризм и коммунизм» Льва Троцкого одновременно восхищает силой мысли и пугает тем, к каким выводам эта мысль приходит. Это не философский трактат в спокойном академическом смысле и не попытка беспристрастного анализа революции. Скорее — яростная, блистательно написанная апология диктатуры и революционного насилия, созданная человеком, абсолютно уверенным в собственной исторической правоте.

Когда Лев Давидович атакует либеральную демократию, парламентаризм или капитализм, книга действительно производит сильное впечатление. Его аргументы эрудированны, логичны и язвительно остроумны. Полемика с Карлом Каутским интеллектуальный разгром последнего.

Однако гораздо интереснее не критическая, а конструктивная часть его мышления. Именно здесь становится видно, что революционная теория у товарища Троцкого строится не только на анализе, но и на радикальном допущении, а точнее необходимости насилия как инструмента исторического перехода. Мало того, диктатура пролетариата у него перестаёт быть переходной формой и приобретает черты самодостаточной политической структуры, в которой принуждение становится нормой.

В итоге же, его «диктатура пролетариата» оказывается властью не народа, а партии, которая объявляет себя выразителем исторической необходимости. И чем больше он говорит о свободе будущего общества, тем очевиднее, насколько безграничным считает право революционной власти на принуждение в настоящем.

Троцкий великолепно разоблачает авторитарные тенденции своих противников и империалистов, но совершенно не замечает тех же самых тенденций в собственной политике. И в этом — парадокс книги.

Также заметно презрение Троцкого к крестьянам и «массе» вообще, которую он описывает как ленивую, инертную и нуждающуюся в жестком руководстве.

Читать книгу, написанную в 1920 году, сегодня особенно интересно потому, что многие черты будущего сталинизма здесь уже не скрываются, а прямо обосновываются как необходимые меры революции. Фраза «с развитием диктатуры пролетариата усиливается одновременно необходимость классовой борьбы», звучит почти как прямое предчувствие сталинской логики или руководство к действию. Разница между Троцким и Сталиным здесь выглядит скорее разницей масштаба, чем принципа.

При этом отрицать литературную силу книги невозможно. Проза Троцкого энергична, афористична и местами почти гипнотична. Именно поэтому «Терроризм и коммунизм» производит столь двойственное впечатление: интеллектуальное восхищение постоянно сталкивается с моральным отторжением. Даже через текст чувствуется энергия и мощь Троцкого, его блистательное владение словом. И тем сильнее удивляет, как такой человек в итоге уступил косноязычному, тяжеловесному товарищу по партии.

В итоге «Терроризм и коммунизм» оказывается не просто полемикой с Каутским, а откровенным манифестом революционного авторитаризма и государственного тоталитаризма. И если Каутский в изображении Троцкого действительно выглядит растерянным и слабым теоретиком, то сама книга предельно ясно показывает ту открытую, бесконечно расширяющуюся политику насилия, которая в конечном счете и обрекла советский коммунизм на исторический тупик и оттолкнула от него огромное количество левых интеллектуалов на протяжении всего XX века.

Я понимаю, что Троцкий - не Набоков, но всё ж давненько не встречал я столь отвратительного текста. Живое воплощение маразма - он не только плох по написанию, но и очень муторен по содержанию, поэтому до конца я не дочитал, ибо полное восприятие этого текста грозит длительными изменёнными состояниями сознания. До непосредственного ознакомления с текстом, наследие Льва Давидовича представляло для меня чисто исторический интерес, но всё оказалось куда интереснее. "Терроризм и коммунизм" - это высококачественная, очень сильная трагикомедия в нескольких действиях. Здесь есть много от хорошей театральной постановки, но начнём с сюжета. Суть работы заключается в следующем: войны в матросках самоотверженные большевики на полях сражений несут возмездие во имя Луны бьются за народное счастье, которое заключается ни в чём ином, как в установлении диктатуры пролетариата. Колхозник - он тоже президент. Таков основной фон сюжета. Интрига начинается с того, что в эту идиллию, кроме остального миллиона злых и нехороших причин, вмешивается некий Карл Каутский, со статьёй, утверждающей, что революцию можно осуществить иными, бескровными методами. Э-э, мужики, нам типа чо, пострелять не дадут? И вот тогда, успокаивая взволнованные массы, Лев Давидович принимает картинную позу и словно Гамлет, обращающийся к черепу, восклицает (пожалуйста, оцените эту речь по достоинству): "Именно потому, что исторические события с суровой энергией развивали за эти месяцы свою революционную логику, автор настоящей книги спрашивает себя: есть ли ещё надобность в её опубликовании? Нужно ли ещё теоретически опровергать Каутского? Есть ли теоретическая потребность в оправдании революционного терроризма? К сожалению - да." Далее Троцкий, он же Бронштейн, принимает две таблетки озверина и всю книгу под разными углами нещадно нападает на Каутского. Виртуозное исполнение пропаганды, аки доктор Геббельс: каких только шишек не получил Каутский за эти 213 страниц основного текста: упрёки, ирония, едкое равнодушие, плевки, разоблачающие "факты", гневные опровержения и т. п. Названия глав требуют особого упоминания: "Маркс и... Каутский". На самом деле отличный приём, ведь поставить пролетариат перед таким выбором - это сильно ("и" - это условность , там "или"). Гневные опровержения составляют основное содержание книги. В итоге, по словам Бронштейна, получалось, что удивительным образом всё: от религии и до утреннего пения соловья притупляло несуществующее "революционное сознание масс". Причём получалось, что шайка: Ульянов, Маркс, Энгельс не культивировали это сознание в людях, а пробудили его. А господин Каутский - явно нежелательный элемент, который вновь пытается угасить это дивное революционное чувство, отнять у Ленина энд компани конфетку, и, как следствие, заслуживает самого негативного отношения, с занесением пули в грудную клетку. По старой доброй традиции, сложившейся в большевизме, в книге достаточно много грубой, граничащей с юмором лжи. Найти её не трудно, поэтому не буду лишать вас шанса посмеяться. Много двусмысленных фраз, вроде "концентрированная власть пролетариата", "остатки теоретической добросовестности" и прочее. Плюс такой: можно понять почему народ пошёл за ними. Я всегда думал, что это великое помутнение умов и как оказалось - так и есть. Всё, что говорил Бронштейн оказалось высококачественным, высокоскоростным словоблудием. Среди рабочих масс конечно были гении, но не может человек в этом разобраться - это набор понятных людям фраз о коммунизме, соединенных между собой агрессивно поданным текстом, который... это и выразить-то трудно. Лев взял такой темп, что читатель слышит и автоматически принимает только отдельные фразы, вроде "коммунизм, революция, Советская Россия, идеологическая необходимость, враги режима". Кроме всего прочего, в этой пьесе есть мораль. Нужно поступать с людьми также, как ты хочешь, чтобы они поступали с тобой. Травил-травил Бронштейн Каутского, а в итоге сам оказался, по словам своего товарища, "политической проституткой" и прочувствовал на себе все "прелести" травли. Не рой другому яму... Занавес.

В моей школе, вероятно, ценили лидера II Интернационала Карла Каутского. На истории в младших классах нам сообщили, что русские большевики специальным декретом отменили брак и обобществили всех женщин... Лет в 10 я еще не могла понять весь ужас такого декрета, а недавно узнала, что его придумал Каутский, осуждавший равно реальные и фантастические грехи Октябрьской революции. Троцкий в свою очередь аргументированно осуждал его, опираясь как на собственную практику - книга написана (вернее, продиктована) в разгар гражданской войны, так и на опыт предшествущих революций. Название "Терроризм и коммунизм" - калька с немецкого труда Каутского, причем первое оба деятеля понимают очень широко. Здесь терроризм - это насилие власти над теми, кого она считает врагами. Например, в эпоху гражданской войны в Америке:

В славившихся своими порядками штатах Новой Англии народ нередко врывался в конторы журналов, поддерживавших мятежных рабовладельцев, и разбивал их печатные станки. Случалось, что реакционных издателей вымазывали дегтем, украшали перьями и возили в таком виде по площадям, пока не вынуждали присягнуть в верности Союзу. Смазанная дегтем плантаторская личность мало походила на «самоцель», так что категорический императив Канта терпел в гражданской войне штатов немалый урон. Но это не все. «Правительство, с своей стороны, – рассказывает нам историк, – принимало разного рода карательные меры против изданий, которые держались несогласных с ним мнений, и в короткое время свободная до сих пор американская пресса очутилась в положении едва ли лучшем, чем в автократических европейских государствах». Той же участи подверглась и свобода слова. ...На Юге в каждом центре рождающейся цивилизации образовались комитеты бдительности из всех тех, которые отличались крайностями в избирательной борьбе… Кабак был обыкновенным местом их заседаний, и шумная оргия смешивалась с презренной пародией державных форм правосудия. Несколько бешеных людей, сидевших вокруг конторки, на которой лились джин и виски, судили своих присутствующих и отсутствующих сограждан. Обвиняемый, прежде чем был спрошен, уже видел, как приготовляли роковую веревку. Не явившийся в суд узнавал свой приговор, падая под пулей палача, притаившегося за углом леса»… Эта картина очень напоминает те сцены, какие изо дня в день разыгрываются в стане Деникина, Колчака, Юденича и других героев англо-французской и американской «демократии».

Общее у Троцкого и Каутского в том, что заглядывая в историю, каждый видит подтверждение собственных выводов, может быть, даже в одних и тех же событиях:

Декрет Коммуны о заложниках и об их расстреле в ответ на зверства версальцев возник, по глубокомысленному толкованию Каутского, «из стремления сохранить человеческие жизни, а не уничтожать их». Превосходное открытие! Его нужно только расширить. Можно и должно пояснить, что в гражданской войне мы истребляем белогвардейцев для того, чтобы они не истребляли рабочих. Стало быть, задачей нашей является не истребление жизней, а их сохранение.

Книга отнюдь не исторический источник. Наталья Седова вспоминала, что даже во время войны муж занимался наукой. На другой взгляд, эта наука называется пропагандой, в данном случае направленной заграницу. Детали вроде истощения армии и отсутствия ресурсов накануне Польского похода автору несомненно известны - он из практических соображений возражал идеологам "Поможем мировому пролетариату!" Однако читаем...

Разгром буржуазной Польши Красной Армией, руководимой коммунистическими рабочими, явится новой манифестацией могущества пролетарской диктатуры и именно этим нанесет сокрушительный удар мещанскому скептицизму (каутскианству) в рабочем движении. Несмотря на сумасшедшую путаницу внешних форм, лозунгов и красок, современная нам история до чрезвычайности упростила основное содержание своего процесса, сведя его к борьбе империализма с коммунизмом. Пилсудский воюет не только за земли польских магнатов на Украине и Белоруссии, не только за капиталистическую собственность и католическую церковь, но и за парламентарную демократию, за эволюционный социализм, за II Интернационал, за право Каутского оставаться критическим приживальщиком буржуазии. Мы воюем за Коммунистический Интернационал и международную революцию пролетариата. Ставка велика с обеих сторон.

Разгрома не состоялось, а крови было пролито много, и "нет на Волыни больше пчел". Читая Троцкого, задумываешься о природе насилия во время социальных потрясений. Здесь автор откровенен: война принесла всем, в том числе рабочим и крестьянам больше концентрированных бедствий, чем предшествующая эпоха. Троцкий напоминает Каутскому первую мировую - после нее обратного пути нет. Судя по цитатам его противник потрясения вроде всеобщей стачки приветствовал, а насилий хотел избежать: лучше дать народу голосовать и решать все мирно. И ведь правда было бы хорошо! Не радует только частица "бы"...

*** В конце книги "для разоблачения экономических клевет Каутского" приведут речь автора на съезде Советов. В этом выступлении уже видна позиция Троцкого о роли профсоюзов - нужны для по-военному четкой организации труда, вместо демократичных разговорчиков. Пока ему возражают меньшевики, "русские кауткианцы", но скоро независимые профсоюзы будет защищать Ленин, а самым ярым демократом при военном коммунизме станет Зиновьев. Профсоюзные противоречия были решены переходом к НЭПу, и оба плана остались на бумаге. Однако в речи Троцкого видно, что стоит за его риторикой ать-два! по существу:

Использование рабочей силы должно быть как можно более экономно. При трудовых мобилизациях необходимо считаться с хозяйственно-бытовыми условиями каждого района, с потребностями основного занятия местного населения, т.-е. сельского хозяйства. Нужно по возможности опираться на прежние побочные занятия и отхожие промыслы местного населения. Нужно, чтобы переброска мобилизованной рабочей силы совершалась по кратчайшим расстояниям, т.-е. на ближайшие участки трудового фронта. Нужно, чтобы число мобилизованных рабочих соответствовало объему хозяйственной задачи. Нужно, чтобы мобилизованные были своевременно обеспечены необходимыми орудиями труда и продовольствия. Нужно, чтобы во главе их были поставлены опытные и толковые инструктора. Нужно, чтобы мобилизованные на месте убедились, что их рабочая сила используется предусмотрительно, экономно, а не расходуется зря. Где только возможно, необходимо прямую мобилизацию заменять трудовым уроком, т.-е. наложением на волость обязанности поставить, например, к такому-то сроку столько-то куб. саж. дров, или подвезти гужом к такой-то станции столько-то пудов чугуна и т. д

Наша резолюция говорит о систематическом приближении к единоначалию, разумеется, не одним росчерком пера. Тут возможны различные варианты и комбинации. Где рабочий может справиться один, поставим его руководителем завода, дадим ему помощником специалиста. Где специалист хорош, поставим его начальником и дадим ему помощника, двух или трех – из рабочих. Наконец, где коллегия на деле доказала свою работоспособность, сохраним ее. Это – единственно серьезное отношение к делу, и только таким путем мы подойдем к правильной организации производства.

Без топлива и хлеба, завод не может существовать при любом строе, говорит Троцкий: план продиктован нашей нищетой. Настроенный гораздо оптимистичнее Зиновьев очень увлекался борьбой за власть, и Троцкий с планом беспокоил его в этом смысле - а не будущий Наполеон ли? В подвластном Зиновьеву Петрограде 'демократы' получили больше 90% голосов съезда. Авторитарные военные были посрамлены, и Зиновьев хвастал сознательными матросами и рабочими, которые голосуют исключительно за него. Когда через месяц в петроградском Кронштадте вспыхнуло восстание, Троцкий и другие военные отказались его подавлять: выйдет так что мы матросам мстим, пусть разбираются те, кто пользовался у них авторитетом. Тут недавний защитник свободного труда, мобилизовав ЧК, в репрессиях далеко перевзошел милитаристкие профсоюзы, чьи кары для "не исполняющих трудовую повинность" так и не были определены.

Не без давления извне я сподобилась прочитать едва ли не первую политическую книжку в своей жизни. Хотя нет, я уже читала - к данной категории вполне можно отнести "Аристоса" Фаулза и "Письма из Лондона" Барнса, но это были книги вменяемых современных мне писателей, а тут мне грозило вынести мозг творение фанатика, жившего сто лет назад и заслужившего весьма большую, но и весьма сомнительную славу.

Вообще, это не обособленная книжка - это ответ Троцкого Каутскому, которого я уже когда-то читала, в связи с интересом к атеизму, но его издевательство над Библией не показалось мне особо остроумным. Теперь же Троцкий написал целую книгу, чтобы показать, как Каутский заблуждается в суждениях о советской власти. Наверное, 100 лет назад эти мысли казались непререкаемыми. Нов наше время, прочтя полемику, неоспоримо видишь главное - Каутский был прав.

Он был прав не столько в оценке советской власти и революции - он был прав в оценке будущего. Троцкий утверждал, что изменений в классовом обществе не может произойти без насилия - оказалось, что может. Везде должны были полыхать пожары, греметь выстрелы, один класс должен был смести другой с лица земли - однако так случилось лишь в России и ничего хорошего это нашей стране не принесло. Либеральная каутскианская Европа оказалась толерантнее и гибче "самой космополитичной" системы управления.

Кстати, как раз вчера озадачилась вопросом - почему везде, где есть коммунизм и его производные, с ними рука об руку идут вопиющие нарушения прав человека? Как в Китае, или у нас в 20 веке? А, казалось бы, "весь мир насилья мы разрушим"? Чтобы сотворить новый мир насилия, еще более сильного?

Троцкий обладает определенным слогом и запасом красноречия - хотя Пушкиным тут и не пахнет. Он гремит лозунгами, кричит о том, что большевики получили страну в состоянии разрухи, что пролетарии - они самые крутые и могут все, и вот уже скоро станут самыми прогрессивными на планете. Любые попытки уладить что-либо мирным путем (без расстрелов, без объявления войны, без громких призывов) он считает трусостью и недостойным поведением. Однако мир и через много лет после его смерти неизбежно катится к пониманию того, что "War is not the answer" (такую надпись можно увидеть у многих публичных личностей на одежде).

В конце книги приводится статья, которая, как я понимаю, кочует из одной книги в другую редкоиздающегося в наши дни Троцкого. Возможно, как раз по причине малых тиражей. Или потому что исследователям уже не так интересны фортели, которые он выкидывал в годы своей бурной деятельности. В статье тонко подмечен один момент - Троцкий до самой смерти так и не понял, что заблуждался. Так и не увидел, что Россия, которую и он в том числе подталкивал к пропасти, н сможет из нее выкарабкаться и полсотни лет спустя. А Европа, населенная разлагающимися капиталистами и буржуа, спокойно объединится, совершая шаг за шагом к тому, чего он надеялся достичь силой.

Но можно ли изменить человеческое сознание силой, пропитывая его речевками и уверяя, что светлое будущее не за горами? Попытка была сделана - и она провалилась. Гипноз вечным не бывает, и настоящие изменения могут происходить только наяву, эволюционно и главное - добровольно.