Цитаты из книги Каторга. Богатство

Владивосток — разнолик и разноязычен, как Вавилон.
На Океанской улице чистоплотные корейцы в белых одеждах уже торговали первой редиской. В синих чесучовых халатах по Державинской степенно шествовали мукденские купцы, их длинные косички волочились по земле, как тонкие крысиные хвостики. На Тигровой и Фонтанной мелькали жизнерадостные улыбки деловитых японцев, одетых по-европейски, а скромные и милые японки в цветных киримонэ мелко семенили по тротуарам...

По долгу службы Соломин изъездил весь Дальний Восток, разглядев в его чащобах много такого, что навсегда было сокрыто для властей имущих. На правах редактора официальной газеты Соломин ратовал за облегчение участи малых народов, живших среди невиданных богатств и погибавших в неслыханной нищете.

Еще смолоду, претерпев немало жизненных крушений, Соломин приехал на Дальний Восток, едва освещенный слабеньким заревом экономического пробуждения, — край, где тигры выбегали на улицы городов, где каторга была главной колыбелью индустрии, где самыми доступными развлечениями являлись карты и водка, а беглые преступники держали проезжих в страхе божьем.

Со стороны вокзала истошно взревел локомотив — это из тайги вынесло транссибирский экспресс Париж — Владивосток.
Россия в рекордно короткие сроки, изумив весь мир, недавно закончила тянуть рельсы к берегам Тихого океана: колоссальная протяженность пути была как раз под стать народу-исполину. Всего за какие-то десять лет, орудуя исключительно лопатой и тачкой, русские люди свершили титанический трудовой подвиг, и потому слова «Великая Сибирская магистраль» писались тогда с заглавных букв...

В пределах Камчатки могло бы свободно уместиться Великое королевство Италии или Англии!

Губницкий ведет в Токио странные переговоры: японцы договаривались с ним, чтобы в случае войны с Россией рыболовные промыслы в русских территориальных водах оставались нейтральными.
— Что за бред! — возмутился Соломин. — Они будут с нами воевать, а мы за это, как последние дураки, станем еще и рыбкою их подкармливать...

А недалеко от Петропавловска, на берегу бухты Раковой, затаилась от людей камчатская колония прокаженных. Здесь никого не лечили, только изолировали от общества, и, кто попал в бухту Раковую, тот, считай, пропал для жизни на веки вечные...

Пули так устроены, что они не разбирают, у кого душа чистая, у кого грязная.

Он сказал ей:
- Со мною ты ничего не должна бояться. Запомни это и впредь никогда ничего не бойся. Пусть мои слова станут для тебя первым заветом...
Когда они легли спать, настала гнетущая тишина, и в этой тишине едва прошелестел внятный голос:
- Дядечка, а что ты будешь делать со мной?
- Буду делать с тобой все, что хочу. Пройдет срок, и я сделаю из тебя... королеву!
Снова стало тихо, девочка не сразу спросила:
- А королевой разве быть хорошо?
- Наверное... при таком короле, как я!

...Наверху располагался трактир с четырьмя столиками для иностранцев и «чистой публики»; готовили не так уж чисто, но зато сытно. Здесь же обедал и Андрей Петрович, уставший потреблять на десерт невыразимое пойло, которое Плакучий именовал иногда чаем, а порою кофе. — Если это чай, — не раз говорил Соломин, — так дайте мне кофе, а если это кофе, так прошу дать мне чаю. — Сегодня… какава, — выкручивался Плакучий.

Неуютно бывает в комнатах, а в этой жизни мне иногда просто страшно.

Будущее имеют страны, у которых есть прошлое.

Не понимаю. Расшифруйте свое глубокомыслие.

Иногда мы вынуждены быть героями, если знаем, что выхода нет, отступать некуда, надо пережить то, чего не избежать...

Конечно, глуп человек, который в старости не сделался консерватором, но ещё глупее тот, кто в юности никогда не был революционером.

Сейчас я готов отдать тебе все. Но я уже никогда и никому не отдам тебя...

... какой-то безвестный и наверняка безграмотный урядник управлял Камчаткою, в пределах которой могло бы свободно уместиться великое королевство Италии или Англии!

Но я ведь литератор, а значит, обжигаюсь, когда лишь чуточку тепло, и замерзаю, когда прохладно. Как вам угодно, но литература-матушка держится на гиперболах. Это в бухгалтерии нужна точность, а в литературе необходим образ Гаргантюа —почти гомерический, образ Плюшкина — мизерный... Иначе нам бы не читать великого Рабле, не восхищаться Гоголем!

— Честно говоря, — признался мичман, — согласен облобызать даже сахалинскую землю, ибо целых полтора года качался вне России, а у меня в Петербурге мама... переживает! Уже старенькая. — Сколько ж лет твоей маме? — спросил штурман. — Ой, уже тридцать пятый год пошел. — Да-а, —посочувствовал штурман, — совсем уже дряхлая. Когда вернемся с моря, даст Бог, живы и невредимы, я за твоей старушкой согласен поухаживать...