Цитаты из книги Наши

Я думаю, она была прирожденным корректором. У неё, если можно так выразиться, было этическое чувство правописания. Она, например, говорила про кого-то: - Знаешь, он из тех, кто пишет "вообще" через дефис... Что означало крайнюю меру нравственного падения. О человеке же пустом, легкомысленном, но симпатичном говорилось: - Так, старушонка через "ё"... "

меня оскорбляли довольно редко. За всю жизнь раза три. И все три раза — мой дядя. — Интеллигент! — кричал он. — Баба! Дохлый шпак!..

Брежневу мой дядя посылал анонимные записки. Он писал их в сберегательной кассе фиолетовыми чернилами. К тому же левой рукой и печатными буквами. Записки были короткие. Например: «Куда ведешь Россию, монстр?» и подпись: «Генерал Свиридов». Или: «БАМ — это фикция!» И подпись: «Генерал Колюжный». Иногда он пользовался художественной формой: «Твои брови жаждут крови!» И подпись: «Генерал Нечипоренко»…

В юности он был тифлисским кинто. Перевести это слово довольно трудно. Кинто — не хулиган, не пьяница, не тунеядец. Хотя он выпивает, безобразничает и не работает… Может быть — повеса? Затрудняюсь…

- Наш мир абсурден, - говорю я своей жене, - враги человека - домашние его! Моя жена сердится, хотя я произношу это в шутку. В ответ я слышу: - Твои враги - это дешевый портвейн и крашеные блондинки! - Значит, - говорю, - я истинный христианин. Ибо Христос учил нас любить врагов своих.

- Рюмки взяли парни из нашего землячества. Ты можешь пить из бумажных стаканчиков? - Мне случалось пить из футляра для очков. Рейнхард уважительно поднял брови.

Есть в газетном деле одна закономерность. Стоит пропустить единственную букву — и конец. Обязательно выйдет либо непристойность, либо — хуже того — антисоветчина. (А бывает и то и другое вместе.)
Взять, к примеру, заголовок: «Приказ главнокомандующего».
«Главнокомандующий» — такое длинное слово, шестнадцать букв. Надо же пропустить именно букву «л»

Одного из зеков уводили почти насильно. Он вырывался и кричал: — Надька, сблядуешь — убью! Разыщу и покалечу, как мартышку… Это я гарантирую… И помни, сука, Вовик тебя любит!..

Наша квартира вряд ли была типичной. Населяла ее главным образом интеллигенция. Драк не было. В суп друг другу не плевали. (Хотя ручаться трудно.)

Вокруг деда наметилась опасная зона радиусом полтора метра. Такова была длина его палки…

И да здравствует сон! Ибо сон - бездеятельность. А бездеятельность - единственное нравственное состояние. Любая жизнедеятельность есть гниение.

Обедали мы с приятелем в ресторане «Балтика». Разговорились с официанткой. Угостили ее коньяком. И все это дружески, без малейшей корысти. Она же затем поступила довольно странно. Обсчитала меня рублей на шесть.

Откровенно говоря, я немного растерялся. Не денег, естественно, жаль — за человека обидно.

... уезжать всегда гораздо легче, чем оставаться...

Письма моего отца звучали куда более радужно: «…Я — литератор и режиссер. Живу в небольшой уютной квартире. (Он имел в виду свою перегороженную фанерой комнатушку.) Моя жена уехала на машине в Прибалтику. (Действительно, жена моего отца ездила на профсоюзном автобусе в Ригу за колготками.) А что такое инфляция, я даже не знаю…»

От его взгляда из рук женщин падали тарелки.

У талантливых - одни несчастья в жизни...

Русскому человеку только дай свободу! Первым делом тещу зарежет!..

Молчание - огромная сила. Надо его запретить, как бактериологическое оружие...

Издательство выпустило дефицитную книгу Ахматовой. На долю сотрудников пришлось ограниченное количество экземпляров. Кого-то обошли совсем, и в том числе — мою жену. Она пошла к директору издательства. Выразила ему свои претензии. Кондрашев в ответ сказал, понизив голос: — Вы не улавливаете сложного политического контекста. Большая часть тиража отправлена за границу. Мы обязаны заткнуть рот буржуазной пропаганде. — Заткните мне, — попросила Лена…