Цитаты из книги Идиот. Бесы

Взгляд князя был до того ласков в эту минуту, а улыбка его до того без всякого оттенка хотя бы какого-нибудь затаённого неприязненного ощущения, что генерал вдруг остановился и как-то вдруг другим образом посмотрел на своего гостя.

А наконец, надобно же было с кем-нибудь выпить шампанского и обменяться за вином известного сорта веселенькими мыслями о России и "русском духе", о боге вообще и о "русском боге" в особенности; повторить в сотый раз всем известные и всеми натверженные русские скандалезные анекдотцы.

— Знаешь что, друг мой Прасковья Ивановна, ты, верно, опять что-нибудь вообразила себе, с тем вошла сюда. Ты всю жизнь одним воображением жила. Ты вот про пансион разозлилась; а помнишь, как ты приехала и весь класс уверила, что за тебя гусар Шаблыкин посватался, и как madame Lefebure тебя тут же изобличила во лжи. А ведь ты и не лгала, просто навоображала себе для утехи.

Замечу лишь, что это был человек даже совестливый (то-есть иногда), а потому часто грустил. В продолжение всей двадцатилетней дружбы с Варварой Петровной, он раза по три и по четыре в год регулярно впадал в так называемую между нами "гражданскую скорбь", то есть просто в хандру, но словечко это нравилось многоуважаемой Варваре Петровне. Впоследствии, кроме гражданской скорби, он стал впадать и в шампанское; но чуткая Варвара Петровна всю жизнь охраняла его от всех тривиальных наклонностей.

"Обыскали совершенно: в карманах ни одного сантима, и даже ни одного кармана не дырявого не нашлось. Носовой платок синий, клетчатый, бумажный, в состоянии неприличном-с."

"Князь хочет спать, Лукьян Тимофеич; оглобли назад!"

"Впрочем, если не любишь человека, зачем ему дурного желать, не правда ли?"

"Вам, князь, подвязывали салфетку за кушаньем?
— Прежде, когда я лет семи был, кажется, подвязывали, а теперь я обыкновенно к себе на колени салфетку кладу, когда ем."

И заметили вы, князь, в наш век все авантюристы! И именно у нас, в России, в нашем любезном отечестве. И как это всё так устроилось - не понимаю. Кажется, уж как крепко стояло, а что теперь? Это все говорят и везде пишут. Обличают. У нас все обличают. Родители первые на попятный и сами своей прежней морали стыдятся. Вон, в Москве, родитель уговаривал сына ни перед чем не отступать для добывания денег; печатно известно.

Я и теперь тебя за деньги приехал всего купить, ты не смотри, что я в таких сапогах вошёл, у меня денег, брат, много, всего тебя и со всем твоим живьём куплю... захочу, всех вас куплю! Всё куплю!

Тут уж сомнения нет, что робость и полнейший недостаток собственной инициативы постоянно считался у нас главнейшим и лучшим признаком человека практического, - даже и теперь считается.

Есть люди, которые в своей раздражительной обидчивости находят чрезвычайное наслаждение, и особенно когда она в них доходит (что случается всегда очень быстро) до последне го предела; в это мгновение им даже, кажется, приятнее быть обиженными, чем не обиженными. Эти раздражающиеся все гда потом ужасно мучатся раскаянием, если они умны, разу меется, и в состоянии сообразить, что разгорячились в десять раз более, чем следовало.

Пятьдесят лет не конец, а середина жизни.

... никогда не доводи до последней черты, - и это первое правило в супружестве .

Не от силы, а от слабости вешаются.