Цитаты из книги Идиот. Бесы

Если сердитесь, то не сердитесь, я ведь сам знаю, что меньше других жил и меньше всех понимаю в жизни.

Настасья Филипповна в состоянии была самое себя погубить, безвозвратно и безобразно, Сибирью и каторгой, лишь бы надругаться над человеком, к которому она питала такое бесчеловечное отвращение.

Время терпело, время все терпело.

— <...> Я только выразил ему вслух мое мнение, что, может, этого капитана Еропегова совсем никогда не существовало. <...>
— Капитона Еропегова, а не капитана... Капитона... подполковник в отставке, Еропегов... Капитон.
— Да и Капитона не было! — совсем уж разозлился ­Ганя.
<...>
— И это сын... это мой родной сын, которого я... о боже! Еропегова, Ерошки Еропегова не было!
— Ну вот, то Ерошки, то Капитошки! — ввернул Ип­полит.
— Капитошки, сударь, Капитошки, а не Ерошки!

Господи, с ума я сошла, что я теперь наделала! С молодым человеком про секреты дочери говорить, да ещё... да ещё про такие секреты, которые чуть не самого его касаются!

Человек несчастлив только потому, что не знает, что он счастлив. Это всё, всё! Кто узнает, тотчас станет счастлив, сию минуту.

он у меня в огонь пойдет, стоит только прикрикнуть на него, что недостаточно либерален

Уверь кто-нибудь тогда честнейшего
Степана Трофимовича неопровержимыми доказательствами, что ему вовсе нечего опасаться, и он бы непременно обиделся.

— Когда же вы узнали, что вы так счастливы?

— На прошлой неделе во вторник, нет, в среду, потому что уже была среда, ночью.

— Кто научит, что все хороши, тот мир закончит.

— Кто учил, того распяли.

— Он придет, и имя ему человекобог.

— Богочеловек?

— Человекобог, в этом разница.

— Уж не вы ли и лампадку зажигаете?

— Да, это я зажег.

— Уверовали?

— Старуха любит, чтобы лампадку... а ей сегодня некогда, — пробормотал Кириллов.

— А сами еще не молитесь?

— Я всему молюсь. Видите, паук ползет по стене, я смотрю и благодарен ему за то,

А между тем дряннейшие людишки получили вдруг перевес, стали громко критиковать всё священное, тогда как прежде и рта не смели раскрыть, а первейшие люди, до тех пор так благополучно державшие верх, стали вдруг их слушать, а сами молчать; а иные так позорнейшим образом подхихикивать.

«Богородица что есть, как мнишь?» — «Великая мать, отвечаю, упование рода человеческого». — «Так, говорит, богородица — великая мать сыра земля есть, и великая в том для человека заключается радость. И всякая тоска земная и всякая слеза земная — радость нам есть; а как напоишь слезами своими под собой землю на пол-аршина в глубину, то тотчас же о всем и возрадуешься. И никакой, никакой, говорит, горести твоей больше не будет, таково, говорит, есть пророчество».

"Я, признаться, хотел было взять лицо дурачка, потому что дурачок легче, чем собственное лицо; но так как дурачок всё-таки крайность, а крайность возбуждает любопытство, то я и остановился на собственном лице окончательно".

Кто посягает на единичную "милостыню" - начал я, - тот посягает на природу человека и презирает его личное достоинство.

Меня тоже за идиота считают все почему-то, я действительно был так болен когда-то, что тогда и похож был на идиота; но какой же я идиот теперь, когда я сам понимаю, что меня считают за идиота?

Вы хотите от человека слышать самый скверный его поступок и при этом блеска требуете! Самые скверные поступки и всегда очень грязны...