Петер Каменцинд

Я продолжаю знакомиться и изучать произведения Германа Гессе и дошёл до известного романа "Нарцисс и Златоуст", в котором автор снова размышляет о Боге, искусстве и жизненном предназначении. Начинает казаться уже, что круг тем повторяется.

Вопрос о том, кого же считать главным героем. Почти всю историю мы следим за приключениями Златоуста, который сбежал из монастыря по зову сердца (или на поиски своей матери). Но автор не случайно выводит именно имя Нарцисса в названии первым. Гессе важен именно он. Чистый душой, обладающим обширными академическими знаниями и знающий своё место. Я думаю, что Гессе воплотил в нём частично себя. Но можно и рассмотреть так, что это всё анализ двух начал в человеке. Стремление к свободе и отчуждению от Бога и обратное стремление вернуться в лоно Абсолюта.

Непривычно произведение тем, что Гессе обращается в прошлое. Мой опыт чтения его творений говорит о приверженности автора к настоящему, к судьбе страны, людей, быту того времени. Но здесь он возвращается в давние века своей Родины. В небольшой прозе Гессе мало вещей, связанных именно с его отечеством. Он не Ремарк, он не пишет так о потерянном поколении или войне. Для него Германия в первую очередь культура, природа, люди. На обложке же написали, что роман стилизован под плутовской, с чем я не совсем согласен.

Видите ли, плутовской роман предполагает наличие героя без нравственных принципов. Он может кого-то убить, поранить, обворовать, а Златоуст явно не такой. Даже вынужденное убийство ему даётся со слезами на глазах. Да, он сладострастен, но не более. Да и во многом он лишь приносит удовольствие женщинам, это не насилие, не издевательство. Он играется с некоторыми, но мы не видим и чистоты самих героинь. Они охотно идут на поводу у прекрасного "Дон Жуана". Вот и получается, что плут должен издеваться над людьми, чего Златоуст не может себе позволить. Ему жалко людей, он часто хочет им помочь. А главная его цель - искусство.

Герман Гессе в очередной раз обращается к теме творчества и Творца. Златоуст ищет вдохновения, но может найти его лишь в свободе, бродяжничестве и наблюдением за всей полнотой жизни. Нарцисс же видит себя в учёности, следовании правилам и верном служении. Оба героя вдохновляются именно своим путём, но, тем не менее, они неразрывно связаны в ткани повествования. Конечно, за двумя зайцами погонишься - никого не поймаёшь. Нужно решить, какому началу следовать именно вам.

Во время чтения "Петера Каменцинда" я поставила своеобразный рекорд: больше пятидесяти раз ругала себя на чём свет стоит за незнание немецкого языка. Нет, перевод Вл. Седельника прекрасен, но разве можно сорваться в пропасть, влюбиться, сжечь то, чему поклонялся, и поклониться тому, что сжигал, в переводе, не в подлиннике? Так или иначе, 2012 год стал для меня годом Гессе: на флэшмобе его произведения предложили два разных советчика, не сговариваясь, с интервалом 3 минуты. Так что сначала ко мне в гости пришёл "Степной волк", а потом на огонёк заглянул "Петер Каменцинд", самый первый роман великого швейцарца, принёсший ему славу.

Юноши, да и девушки, обдумывающие житьё, нередко прибегают к Гессе, да и к другим общепринято мудрым писателям - от Достоевского до Сент-Экзюпери - как к рецептурному сборнику стопроцентного успеха и непоколебимого душевного равновесия. И каков же результат? Самые прозорливые суждения не спасают от воров в тёмных подворотнях, кровожадных оборотней с погонами и без, химических зависимостей... Ну вообще ничего не гарантируют. Тут начинается: ах-ах, Гессе (Достоевский, Сент-Экзюпери) врёт, он никакой не мудрец, а сектант, злонамеренный сказочник или дуралей хуже моего. Так-то оно так, если не замечать очевидного: а) рецептов счастья не существует, б) и троекратное ура.
Наверное. поэтому не ослабевает популярность книг, посвящённых ученичеству, обретению мастерства, труднопереводимому немецкому Gesellenjahre, годам труда в качестве подмастерья. Петер Каменцинд - это такой швейцарский Гарри Поттер с поправкой на реальность. Гарри Поттер, разочаровавшийся в волшебстве и возвратившийся к Дурслеям в комнатку под лестницей. Дядя Вернон совсем состарился, ему надо помогать...
Ну, это я, право, перегибаю палку, не всё так уныло, однако в перегибе есть доля истины. Путешествие, чтобы состояться, должно включать в себя возвращение. То есть оценку, зачем я пошёл и то ли, что я нашёл. Петер - ни много, ни мало - хотел познать истину и найти друга.
Удалось ли? Вот вопрос и для Петера, и для нас с вами, и, как ни странно, для автора. Потому как у Германа Гессе есть Особенная Черта. Даже не черта: зазор, узкая, но глубокая пропасть между господином Героем и господином Автором.
Герой может исступленно проповедовать идеи Автора, тонко проводить их в действительность или постепенно, полегонечку к ним приходить, но никогда полностью не тождественен Автору. Непременно остаётся вопрос, в какой степени Автор с Героем изволит соглашаться. Больше того, Автор будто следит за Героем, поминутно приговаривая: "Ай, бравушки, мне бы и в голову не пришло". Как Иван Карамазов за чортом, с той лишь только разницей, что Гессе своих чертей не страшится...
И отсюда тянется красной нитью ещё один приём, из-за которого я перед Гессе преклоняюсь. Не брезгуя пафосом и не злоупотребляя им, он его тщательно дозирует. То нагнетает, то ослабляет давление. Сама фамилия Каменцинд - редкая, благозвучная, - не лишена пафоса, но Петер тут же разрушает ожидания: да у нас вся деревня Каменцинды, кроме пекаря! Далее, в рассказе о детстве: совершался странный акт искупления и наказания (градус патетики всё выше) - отец задавал мне порку, причём ни он, ни я не знали точно, за что (вся патетика псу под хвост). Так что в начале века Гессе многим казался чересчур прозаичным, а сейчас - чрезмерно воодушевлённым, наигранным.
Истина, как всегда, посередине. В пропасти. Или на шахматной доске, лежащей между Героем - восторженным бездельником-юнцом и Автором - таким же юнцом, но уже пере-жившим, пере-нёсшим, пере-страдавшим.

• Петер Каменцинд, - сказал однажды профессор истории, - ты скверный ученик, но когда-нибудь ты все же станешь историком. Ибо ты ленив, но умеешь отличать великое от ничтожного.