Цитаты из книги Тонкие письма

Страшный, черный, бесслезный плач. Последний. По всей России, по всей России…

Дрожит пароход, стелет черный дым.

Глазами, широко, до холода в них раскрытыми, смотрю. И не отойду. Нарушила свой запрет и оглянулась. И вот, как жена Лота, застыла, остолбенела навеки и веки видеть буду, как тихо-тихо уходит от меня моя земля.

Когда умер человек, всем кажется, что он ещё очень многое мог сделать.

Когда умерла полоса жизни-кажется, что она могла бы ещё как-то развернуться, тянуться и что конец её неестественно сжат и оборван. Все события, заканчивающие такую полосу жизни, сбиваются, спутываются бестолково и неопределенно.

Нельзя на арабском коне воду возить.

Уверенность, что буквально никто не собирается нас расстреливать, наполняли душу радостным удивлением и довольством. Дождик уютный, даже не очень мокрый…Право же, на свете совсем недурно живется.

Скучна безобразной скукой была твоя жизнь… Не знаю, как могу смотреть на тебя и не кричать по-звериному, без слов - не от страха, а от ужаса за тебя, за человека и - «глину в руках горшечника», слепившего судьбу твою в непознаваемый рассудком час гнева и отвращения…

Потом еще мне не нравилось, зачем князь Андрей визжал, когда сердился. Я считала, что Толстой нечестно написал. Я знала наверное, что князь не визжал...

Письмо брату в Совдепию: "Дорогой Володя! Письма твоего не получал. Очень хорошо, что у вас так хорошо. Неужели правда, что у вас уже не едят человеческого мяса? Этакую-то прелесть! Опомнитесь! Говорят, у вас страшный процент рождаемости. Все это безумно нас успокаивает. Мне живется плохо. Не хватает только вас, и тогда было бы совсем скверно... Я вышел замуж за француза и в ужасе. Твоя Иван-сестра. Приписка: Всех вас к черту. Тэффи."

А уж свидимся ли мы - не знаю. Мы ведь ничего не знаем. И поэтому всякое наше расставание - навсегда.

На одной — горностаевая пелерина, с таким самозабвением обшитая собольими хвостами, что кажется, будто бюст этой дамы живет своей самостоятельной жизнью.

Какая лошадь сочинила это либретто?

- Купите курицу. У меня товар свежий. Ночью зарежу, а днём продаю.
- Купите сапоги, господин! У меня тоже товар свежий, я тоже.... га-га-га!... ночью зарежу, а днем и продаю.

Женщина должна быть загадочным цветком (ей-богу!), а не показывать свою домашнюю обстановку. Домашняя обстановка у каждого мужчины у самого есть, так он от нее бежит.

Чудесное слово – весна. Чудесное слово – родина… Весна – воскресение жизни. Весной вернусь. Последние часы на набережной у парохода «Великий князь Александр Михайлович». Суетня, хлопоты и шепот. Этот удивительный шепот, с оглядкой, исподтишка, провожавший все наши приезды и отъезды, пока мы катились вниз по карте, по огромной зеленой карте, на которой наискось было напечатано: «Российская империя».

Помню картинку: стоит господин, скрестив на груди руки. Подпись: «Паганель бодрствовал». Вместо «бодрствовал» я сгоряча прочла «бодросовал». Что значит это «бодросовал» — я недолго обдумывала. Ясное дело, что занятие это сложное, ответственное, жутковатое. Через несколько лет эта книга снова попалась мне в руки, и узнала я, что Паганель просто-напросто бодрствовал, — и загрустила. Жалко стало яркого, особенного впечатления, какое дало то несуществующее слово.

- Ну что ж, - успокоила ее другая. - Писатель должен многое испытать. Максим Горький в молодости нарочно пошел в булочники.

• Так ведь он в молодости-то еще не был писателем, - заметила собеседница.
• Ну, значит, чувствовал, что будет. Иначе зачем бы ему было идти в булочники?

Беда в том, что на меня нашла мудрость, и все мне кажется такими пустяками, что и говорить о них стыдно. Из письма к Бунину. Журнал "Биография" 04 (125) 2015

Я вышел замуж за француза и в ужасе.

Твоя Иван-сестра