Цитаты из книги Воришка Мартин

Люди мыслят картинками и накладывают их на окружающую природу.

Процесс еды необыкновенно важен, оттого и превращается в церемонию. Фашисты используют его для наказания, религия сделала обрядом, а для людоедов это и ритуал, и лекарство, и способ напрямую утвердить свою победу. Убил и съел. Впрочем, съесть можно и не так вульгарно. Можно пустить в ход и половой член, и кулаки, и голос - и даже подкованные ботинки. Покупать и продавать, плодиться и размножаться, наставлять рога - и всем этим поглощать, поглощать...

Трудно обустроиться на голой скале, столько всего нужно сделать. Ничего, зато не скучно.

Конечная цель - спасение. А для этого как минимум надо выжить. Необходимо поддерживать в теле жизнь, дать ему воду, пишу и укрытие. Хорошо или плохо у меня выходит, главное, чтобы вообще что-нибудь получалось. Пока нить жизни не оборвалась, она будет связывать будущее с прошлым, несмотря на эту страшную паузу.

Наконец, обливаясь потом среди раскиданных бумаг, он разобрал гнома и установил на новом камне, который в конечном счете оказался не таким уж тяжелым для человека с образованием, разумом и волей.

Мрачно вглядываясь в гряду скал, он поймал себя на мысли, что видит в них зубы. Вот они, один за другим возникают из челюсти.. нет, не так - опускаются, вернее, сглаживаются в бесконечном, медленном движении. Старые зубы, коренные, совсем стертые за ту вечность, в течение которой перемалывали то, чем питаются скалы.

- Я из себя героя не строю. Но у меня есть здоровье, образование и разум. Меня так просто не возьмешь. Море не ответило. Он глуповато ухмыльнулся.

• Настоящим удостоверяю свою решимость выжить…..

- Это можно назвать беседой о том, как умирать.

• Ты умрешь намного раньше меня. Вечер холодный, а как ты одет!

Моряка из него никогда не выйдет, потому что все его неуклюжие конечности прилажены к телу кое-как, а то, что внутри, только и делает, что молится в ожидании встречи с вечностью.

Он быстро поднялся на ноги и побрел вокруг скалы, переворачивая разбросанную на солнце одежду. Понюхал трусы, рассмеялся. Вернулся к документам, поворошил их. Поднял монеты, подбросил в руке и уже собирался было зашвырнуть в море, но остановился. – Слишком театрально. Он посмотрел на спокойное море. – Я из себя героя не строю. Но у меня есть здоровье, образование и разум. Меня так просто не возьмешь. Море не ответило. Он глуповато ухмыльнулся.

Но у времени нет конца, и то, что прежде казалось целью, обернулось серой безнадёжностью. Он попытался подключить разум, но там не нашлось ни тепла, ни надежды, одни лишь бескровные рассудочные тени.

Усталый месяц с фонарём в руке в дверях рассвета топчется в тоске...

— Я из себя героя не строю. Но у меня есть здоровье, образование и разум. Меня так просто не возьмешь.

У безумия нет центра разума.

я любил тебя, хотя это совсем не в моих правилах.

Жалкая искорка, не более, но её надо сберечь.

Боль возвращала сознанию цельность, помогая прийти в себя.

Тело снова дернулось и поползло – не потому, что мышцы и нервы отказывались признать поражение. Голоса били, словно волны в борт корабля, но посреди всех картинок, ударов боли и голосов таилось нечто осязаемое и твердое, как стальной стержень. Оно было центром всего – настолько, что само не могло осознать себя, – и таилось во тьме черепа, в бездонной глубине, несокрушимое и самодостаточное, темнее и загадочнее, чем сама тьма.

Атаки воды постепенно утрачивали свинцовую тяжесть, но становились все изощреннее и злее. Волны рвали одежду, били между ног, задирали полы плаща, сбивая их к поясу. Стоило взглянуть вниз, как волна наносила удар в лицо или живот, выталкивая тело вверх по тесной расщелине.