Цитаты из книги Ева Луна

— Нравится мне эта страна, — сказал как-то раз Риад Халаби, болтая на кухне с заглянувшей к нам учительницей Инес. — Богатые и бедные, черные и белые — все это один класс, один народ. Каждый ощущает себя хозяином земли, на которой живет, нет строгой иерархии, нет жестких правил этикета, никто не ставит себя выше других лишь из-за своего высокого происхождения или большого состояния. У нас, там, где я родился, все по-другому: в моей стране люди жестко разделены на касты, и место человека раз и навсегда определяется уже при его рождении.

— Не забывайте, Риад, что внешнее впечатление может быть обманчивым, — возразила учительница Инес. — На самом деле наша страна похожа на слоеный пирог.

— Да, но при этом любой тут может и пробиться на самый верх, и упасть на самое дно, может стать миллионером, президентом или нищим, и в основном это зависит от самого человека, от его усилий, ну и конечно, от удачи и воли Аллаха.

— И когда же вы в последний раз видели богатого индейца? А чернокожего генерала или банкира?

. Снаружи он словно окаменел, но через несколько месяцев жизни в горах и джунглях почувствовал, как где-то в глубине его души рождается нечто новое — мягкое и способное чувствовать. Он впервые с изумлением заметил, что, оказывается, способен сострадать; это чувство было ему незнакомо: никто и никогда не жалел его самого, никто не сочувствовал, не защищал его, не утешал, когда ему было больно или грустно. Самому ему тоже не приходило в голову жалеть или утешать кого бы то ни было. Но теперь под коркой жесткости, суровости и вечного молчания в нем вдруг стало расти что-то робкое, нежное и способное глубоко чувствовать. Он ощутил в себе нечто вроде любви к ближнему, нет, не к одному, а ко всем ближним, ко всем, кто окружал его в этом мире; это чувство удивило его, пожалуй, больше, чем все другие изменения, происшедшие с ним с тех пор, как он покинул столицу и оказался тут, в непроходимых джунглях. Не переставая удивляться себе, он вдруг осознал, что любит своих товарищей по оружию всем сердцем, хочет уберечь их от всех опасностей, сохранить им жизнь и сделать эту жизнь лучше. Ему хотелось обнять каждого из них и сказать всем по очереди: я люблю тебя, брат. Постепенно это чувство распространилось на весь народ, казавшийся ему прежде безликой массой безымянных людей. Он осознал, что жизнь, посвященная революционной борьбе, преобразила его: гнев и ярость сменились в его сердце любовью и состраданием.

В нашем странном географическом пространстве одновременно сосуществуют разные исторические эпохи. Если в столице биржевые магнаты обсуждают по телефону свои многомиллиардные сделки с партнерами, находящимися на другом конце света, то где-нибудь в Андах есть районы, где люди живут по законам и нормам поведения, внедренным пятьсот лет назад испанскими конкистадорами, а в глуши сельвы и вовсе имеются территории, на которых живут фактически первобытные люди: целые племена не знают даже одежды и ведут точь-в-точь такую жизнь, как их предки в каменном веке. То, что для одних являлось периодом великих перемен и чудесных преобразований, для других было всего лишь обычным очередным днем, месяцем или годом, ничем не отличавшимся от других. Народу вообще свойственно великодушие: своих врагов и обидчиков он прощает с необычайной легкостью...

За стены монастыря не проникала мирская суета, даже такие ее проявления, как экономический бум и рост национального благосостояния; этот процесс начался в тот день, когда кто-то из крестьян, копая колодец, вместо воды добрался до забившей фонтаном черной, вонючей, вязкой жидкости — ни дать ни взять оставшегося от динозавров навоза. Вскоре выяснилось, что страна буквально плавает в море нефти, скрытой в ее недрах. Это открытие изменило даже политическую ситуацию: диктатура чуть-чуть ослабела, да и материально жить стало немного полегче. Объяснялись эти чудесные превращения очень просто: состояние тирана и его ближайших родственников выросло настолько, что с их барского стола и народу стали перепадать кое-какие крохи.

В какой-то момент на подпольных собраниях стали слышны речи о том, что лучшие люди, готовые к борьбе и самопожертвованию, живут в провинции, в глухих, затерянных в горах и джунглях деревнях. Крестьянин — вот истинный борец, подлинная движущая сила и материал революции. Да здравствует народ, да здравствует деревня, смерть империализму! — кричали, говорили и шептали участники этих собраний; слова, слова, тысячи, миллионы слов, хороших и плохих; в распоряжении повстанцев было куда больше слов, чем патронов.