Цитаты из книги Чума

-- Доктор, -- проговорил Рамбер, -- я не еду, я хочу остаться здесь, с вами. Тарру даже не шелохнулся. Он по-прежнему вел машину. А Риэ, казалось, уже был не в силах вынырнуть из недр усталости. -- А как же она? -- глухо спросил он. Рамбер ответил, что он еще и еще думал, что он по-прежнему верит в то, во что верил, но, если он уедет, ему будет стыдно. Ну, короче, это помешает ему любить ту, которую он оставил. Но тут Риэ вдруг выпрямился и твердо сказал, что это глупо и что ничуть не стыдно отдать предпочтение счастью. -- Верно, -- согласился Рамбер. -- Но все-таки стыдно быть счастливым одному. Молчавший до этого Тарру сказал, не поворачивая головы, что, если Рамберу угодно разделять людское горе, ему никогда не урвать свободной минуть! для счастья. Надо выбирать что-нибудь одно. -- Тут другое, -- проговорил Рамбер. -- Я раньше считал, что чужой в этом городе и что мне здесь у вас нечего делать. Но теперь, когда я видел то, что видел, я чувствую, что я тоже здешний, хочу я того или нет. Эта история касается равно всех нас. Никто ему не ответил, и Рамбер нетерпеливо шевельнулся. -- И вы ведь сами это отлично знаете! Иначе что бы вы делали в вашем лазарете? Или вы тоже сделали выбор и отказались от счастья? Ни Тарру, ни Риэ не ответили на этот вопрос. Молчание затянулось и длилось почти до самого дома Риэ. И тут Рамбер снова повторил свой вопрос, но уже более настойчиво. И опять только один Риэ повернулся к нему. Чувствовалось, что даже этот жест дался ему с трудом. -- Простите меня, Рамбер, -- проговорил он, -- но я сам не знаю. Оставайтесь с нами, раз вы хотите. Он замолчал, так как машина резко свернула в сторону. Потом снова заговорил, глядя в ветровое стекло. -- Разве есть на свете хоть что-нибудь, ради чего можно отказаться от того, что любишь? Однако я тоже отказался, сам не знаю почему. Он снова откинулся на спинку сиденья. -- Просто я констатирую факт, вот и все, -- устало произнес он. -- Примем это к сведению и сделаем выводы. -- Какие выводы? -- спросил Рамбер. -- Эх, нельзя одновременно лечить и знать, -- ответил Риэ. -- Поэтому будем стараться излечивать как можно скорее. Это самое неотложное.

Читатель, очевидно, уже догадался, что это означало полный отказ от самого личного. Тогда, в первые дни эпидемии, их уязвляли какие-нибудь пустяки, не имевшие для других никакого смысла, и именно благодаря сумме этих пустяков, столь важных для них, они накапливали опыт личной жизни, а теперь, напротив, их интересовало лишь то, что интересовало всех прочих, они вращались в круге общих идей и даже сама любовь приобретала абстрактное обличье. Они до такой степени предали себя в руки чумы, что подчас, случалось, надеялись только на даруемый ею сон и ловили себя на мысли: «Пусть бубоны, только бы все кончилось».