Цитаты из книги Чапаев и Пустота

• Чем ты занимаешься? - спросил я.
• О, -сказал фон Эрнен, - так сразу не объяснишь. Работы много, даже слишком. Одно, другое, третье - и все время стараешься успеть. Сначала там, потом здесь. Кто-то же должен все это делать.

Уже много лет моя главная проблема - как избавиться от всех этих мыслей и чувств самому, оставив свой так называемый внутренний мир на какой-нибудь помойке.

Поразительно, сколько нового сразу же открывается человеку, стоит только на секунду опустошить заполненное окаменелым храмом сознание! Что же теперь говорить обо всем остальном, какой смысл пытаться найти объяснение нашей судьбе и нашим поступкам, основываясь на том немного, что, как нам кажется, мы знаем!

Ведь жил, думал, прикидывал. Как странно.

Вокруг толпилась ребятня — некоторые были с санками, другие с коньками, и я машинально подумал, что пока идиоты взрослые заняты переустройством выдуманного ими мира, дети продолжают жить в реальности — среди снежных гор и солнечного света … в их чистых глазах еще сияла память о чем-то, уже давно забытом мной; быть может, это было неосознанное воспоминание о великом источнике всего существующего, от которого они, углубляясь в позорную пустыню жизни, не успели еще отойти слишком далеко.

Поляной вспыхивали удивительной красоты мозаики, не похожие ни на что из того, что встречает человек в своей изнурительной повседневности. Мир вокруг изменился - он сделался гораздо более осмысленным и одушевленным, словно бы стало наконец понятно, зачем на поляне растет трава, зачем думает ветер и горят звезды в небе.

Большинство иностранцев, встречающихся на московских улицах, на самом деле никакие не иностранцы, а так, мелкая торговая шантрапа, укравшая немного денег и отоварившаяся в магазине «Калинка-Стокман». Настоящие иностранцы, которых в Москве развелось невероятное количество, в целях безопасности уже много лет одевались так, чтобы ничем не отличаться от обычных прохожих.

– С чем пирожки-то? – нежно спросил Барболин. – Говорят, тут люди пропадают. Как бы не оскоромиться.

Как и любой не до конца доверяющий властям человек, я постоянно носил с собой револьвер,

И даже умирать они уходили, провожаемые глупой клоунадой случайных людей.

Истина настолько проста, что за нее даже обидно.

«— Это верно, — сказал он и вздохнул. — Ну а все-таки — чем будешь заниматься? Работать-то надо кем-то? — Не знаю, — ответил я. — Могу стихи писать, могу эскадроном командовать. Там видно будет.»

У нас внутри - весь кайф в мире.

- А сознание твоё где? - Вот здесь, - сказал я, постучав себя по голове. - А голова твоя где? - В комнате. - А где комната? - В доме. - А дом? - В России. - А Россия где? - В беде, Василий Иванович.

Как будто вы не видите сами... Вы посланы Богом или дьяволом, не знаю кем, мне в наказание. До встречи с вами я и понятия не имел, насколько я безобразен. Нет, не сам по себе, а в сравнении с той высшей и недостижимой красотой, которую символизируете для меня вы... Вы словно бы зеркало, в котором я вдруг увидел, какой непроходимой пропастью я отделен от всего того, что я люблю в этом мире, от всего того, что мне дорого и вообще имеет для меня какое-то значение и смысл.

Мария поразилась такому быстрому переходу от поэтической абстракции к действиям, но сразу же подумала, что именно так и должен поступать настоящий мужчина.

Лучшая маскировка - это безразличие.

Вы, конечно, понимаете, что главное в любом ритуале - не его внешнее оформление, а то, чем он наполнен изнутри.

.. Но это поэзия слов, а есть поэзия поступков.