Творчество «позднего» Толстого вызывает у меня живой интерес - сложно остаться к нему равнодушной, причем, как в ситуации согласия, так и несогласия с автором. Стоит отметить, что многие из его произведений нельзя оценивать однозначно - они, с одной стороны, прекрасны, а, с другой, оставляют ощущение чего-то негативного, странного. Вот и данный сборник, состоящий из двух вещей, оставил противоречивое мнение, хотя обе они притягивают и очаровывают силой своего воздействия.
Первая часть – Лев Толстой - Исповедь - моментами вызывала у меня недоумение и мысли «Вот так граф! Ну дает!». Поначалу я не очень понимала ее смысл, так как в целом считаю, что не все мысли должны становиться достоянием общественности и, даже если ты признанный писатель, не стоит перед публикой выставлять все свои чувства, все свои грехи напоказ. А Толстому, если я правильно понимаю, такой душевный "эксгибиционизм" даже нравится, он видит в нем пользу, ведь он не только своей молодой жене дал читать свои личные дневники с описанием всех ошибок молодости, а также не таил дневников во время супружеской жизни, но и на старости лет не изменил своим привычкам – передал Черткову свои личные записи для публикации. Тем более, начиная читать Исповедь, я не знала, в чем именно состоит толстовство (ну кроме поверхностных знаний о том, что граф был против собственности, праздной жизни дворянства и против церкви). Поэтому, изучая текст, я думала, что это и есть то, чему он хочет научить читателей, и была очень сильно удивлена, особенно такими высказываниями, как:
«Жизнь тела есть зло и ложь. И потому уничтожение этой жизни тела есть благо, и мы должны желать его», говорит Сократ.
«Жизнь есть то, чего не должно бы быть, – зло, и переход в ничто есть единственное благо жизни», говорит Шопенгауэр.
«Всё в мире – и глупость и мудрость, и богатство и нищета, и веселье и горе – всё суета и пустяки. Человек умрет, и ничего не останется. И это глупо», говорит Соломон.
«Жить с сознанием неизбежности страданий, ослабления, старости и смерти нельзя – надо освободить себя от жизни, от всякой возможности жизни», говорит Будда.
И то, что сказали эти сильные умы, говорили, думали и чувствовали миллионы миллионов людей, подобных им. И думаю и чувствую и я.
Я нашел, что для людей моего круга есть четыре выхода из того ужасного положения, в котором мы все находимся.
Первый выход есть выход неведения. Он состоит в том, чтобы не знать, не понимать того, что жизнь есть зло и бессмыслица. Люди этого разряда – большею частью женщины, или очень молодые, или очень тупые люди – еще не поняли того вопроса жизни, который представился Шопенгауэру, Соломону, Будде.
Тупость же воображения этих людей дает им возможность забывать про то, что не дало покоя Будде – неизбежность болезни, старости и смерти, которая не нынче-завтра разрушит все эти удовольствия. То, что некоторые из этих людей утверждают, что тупость их мысли и воображения есть философия, которую они называют позитивной, не выделяет их, на мой взгляд, из разряда тех, которые, не видя вопроса, лижут мед.
Но это было лишь первоначальное мнение, которое изменилось, стоило пойти дальше. Оказывается, как и в настоящей исповеди, Лев Николаевич себя не щадит и не боится показать себя глупым, ошибающимся, слишком самоуверенным и бескомпромиссным.
Теперь я вижу, что если я не убил себя, то причиной тому было смутное сознание несправедливости моих мыслей. Как ни убедителен и несомненен казался мне ход моей мысли и мыслей мудрых, приведших нас к признанию бессмыслицы жизни, во мне оставалось неясное сомнение в истинности исходной точки моего рассуждения.
И мне приходило в голову: а что как я чего-нибудь еще не знаю? Ведь точно так поступает незнание. Незнание ведь всегда это самое говорит. Когда оно не знает чего-нибудь, оно говорит, что глупо то, чего оно не знает. В самом деле выходит так, что есть человечество целое, которое жило и живет, как будто понимая смысл своей жизни, ибо, не понимая его, оно не могло бы жить, а я говорю, что вся эта жизнь бессмыслица, и не могу жить.
Никто не мешает нам с Шопенгауэром отрицать жизнь. Но тогда убей себя – и не будешь рассуждать. Не нравится тебе жизнь, убей себя. А живешь, не можешь понять смысла жизни, так прекрати ее, а не вертись в этой жизни, рассказывая и расписывая, что ты не понимаешь жизни. Пришел в веселую компанию, всем очень хорошо, все знают, что они делают, а тебе скучно и противно, так уйди.
Мне казалось, что тот тесный кружок ученых, богатых и досужих людей, к которому я принадлежал, составляет всё человечество, а что те миллиарды живших и живых, это – так, какие-то скоты – не люди.
Как ни странно, ни неимоверно-непонятно кажется мне теперь то, как мог я, рассуждая про жизнь, просмотреть окружавшую меня со всех сторон жизнь человечества, как я мог до такой степени смешно заблуждаться, чтобы думать, что жизнь моя, Соломонов и Шопенгауэров есть настоящая, нормальная жизнь, а жизнь миллиардов есть не стоящее внимания обстоятельство, как ни странно это мне теперь, я вижу, что это было так. В заблуждении гордости своего ума мне так казалось несомненным, что мы с Соломоном и Шопенгауэром поставили вопрос так верно и истинно, что другого ничего быть не может, так несомненно казалось, что все эти миллиарды принадлежат к тем, которые еще не дошли до постижения всей глубины вопроса, что я искал смысла своей жизни и ни разу не подумал: «да какой же смысл придают и придавали своей жизни все миллиарды, жившие и живущие на свете?»
Я долго жил в этом сумасшествии, особенно свойственном, не на словах, но на деле, нам – самым либеральным и ученым людям.
Он показывает весь путь развития своей философии, те черты, которые свойственны не только ему лично, но и многим из его сословия. Конечно, можно возразить, что не стоит мерить всех по себе, если у него было так, то это не значит, что и у остальных также, ведь Лев Николаевич вообще любит "глаголить истину", нести свет и имеет прочие замашки Учителя. Но тут многое зависит от субъективного восприятия фигуры Толстого читателем: если граф в целом симпатичен, то и на эту его манеру смотришь снисходительно, тем более, что он реально может научить, находишь что-то общее во взглядах, что-то просто воспринимаешь как признак того времени. К тому же, хоть столетия и меняются, многие ситуации остаются неизменными. На примере Исповеди можно видеть, как мучается человек от кризиса среднего возраста, как, несмотря на внешнее благополучие, хорошую жизнь, материальный достаток и любящую семью, он не видит себе применения, не имеет цели, ощущает бессмысленность своего существования, ложность своего положения и всех принципов общественной жизни. И вроде думаешь, ну что «с жиру бесишься», ведь есть семья, дети, которых нужно ставить на ноги, есть поместье, где можно применять свои новаторские подходы, есть творчество, да и весь мир открыт, но в тоже время понимаешь, что человек ищет свой путь, ведь чужая душа - потемки, а стандартные рецепты тут могут быть бессильны. Более того, возможно, как раз такие поиски и дают в результате миру гениальных творцов и мыслителей.
Для Толстого выходом из кризиса, спасением от мыслей о самоубийстве стала Вера. Причем, читая его размышления, понимаешь, что вовсе не обязательно, чтобы вера у людей была именно религиозного плана, невольно вспоминаешь революционеров с их убеждениями или коммунистов с их надеждами на светлое будущее, ради которого стоит жить и работать, преодолевать трудности.
Что касается второй части – Лев Толстой - В чем моя вера? - произведение однозначно понравилось и, наверное, будет одним из лучших из всего прочитанного в этом году. Идеи, которые озвучивает Толстой, находят во мне отклик, многие из них близки моему мировоззрению и пусть я лично не готова стать «толстовцем», ревностным его последователем, но их интересно изучать и надеяться, что когда-нибудь мир действительно изменится и человечество придет к этому. Мне нравится подробное освещение и разбор Львом Николаевичем учения Христа, тех принципов жизни, которые кажутся верными и в целом не имеют отношения к религии. Это скорее принципы гуманизма, доброты и нравственности, которые можно найти в различных учениях и верованиях. Для меня были новы те трактовки Евангелий, которые озвучивает Толстой, отчасти вступая в полемику с официальной точкой зрения церкви, а где-то просто более подробно останавливаясь и развивая идеи, озвученные Христом.
Приведу тут заповеди в трактовке писателя
Христос показал мне, что первый соблазн, губящий мое благо, есть моя вражда с людьми, мой гнев на них. Я не могу не верить в это, и потому не могу уже сознательно враждовать с другими людьми, не могу, как я делал это прежде, радоваться на свой гнев, гордиться им, разжигать, оправдывать его признанием себя важным и умным, а других людей ничтожными -- потерянными и безумными; не могу уже теперь при первом напоминании о том, что я не поддаюсь гневу, не признавать себя одного виноватым и не искать примирения с теми, кто враждует со мною.
...
Христос показал мне, что другой обман, губящий мое благо, есть блудная похоть, то есть похоть к другой женщине, а не той, с которой я сошелся. Я не могу не верить в это и потому не могу, как я делал это прежде, признавать блудную похоть естественным и возвышенным свойством человека; не могу оправдывать ее перед собой моей любовью к красоте, влюбленностью или недостатками своей жены; не могу уже при первом напоминании о том, что поддаюсь блудной похоти, не признавать себя в болезненном, неестественном состоянии и не искать всяких средств, которые могли бы избавить меня от этого зла.
...
Христос открыл мне, что третий соблазн, губящий мое благо, есть соблазн клятвы. Я не могу не верить в это и потому не могу уже, как я делал это прежде, сам клясться кому-нибудь и в чем-нибудь и не могу уже, как я делал это прежде, оправдывать себя в своей клятве тем, что в этом нет ничего дурного для людей, что все делают это, что это нужно для государства, что мне или другим будет хуже, если я откажусь от этого требования. Я знаю теперь, что это есть зло для меня и для людей, и не могу делать его.
Но мало того, что я знаю это, я знаю теперь и тот соблазн, который уловлял меня в это зло, и не могу уже служить ему. Я знаю, что соблазн состоит в том, что именем Бога освещается обман. Обман же состоит в том, что люди вперед обещаются повиноваться тому, что велит человек или люди, тогда как человек не может никогда повиноваться никому, кроме Бога. Я знаю теперь, что самое страшное по своим последствиям зло мира -- убийства на войнах, заключения, казни, истязания людей совершаются только благодаря этому соблазну, во имя которого снимается ответственность с людей, совершающих зло. Вспоминая теперь многое и многое зло, которое заставляло меня осуждать и не любить людей, -- я вижу теперь, что все оно было вызвано присягой -признанием необходимости подчинить себя воле других людей.
....
Христос открыл мне, что четвертый соблазн, лишающий меня моего блага, есть противление злу насилием других людей. Я не могу не верить, что это есть зло для меня и других людей, и поэтому не могу сознательно делать его и не могу, как я делал это прежде, оправдывать это зло тем, что оно нужно для защиты меня и других людей, для защиты собственности моей и других людей; не могу уже при первом напоминании о том, что я делаю насилие, не отказаться от него и не прекратить его.
Но мало того, что я знаю это, я знаю теперь и тот соблазн, который вводил меня в это зло. Я знаю теперь, что соблазн этот состоит в заблуждении о том, что жизнь моя может быть обеспечена защитой себя и свой собственности от других людей. Я знаю теперь, что большая доля зла людей происходит оттого, что они, вместо того чтобы отдавать свой труд другим, не только не отдают его, но сами лишают себя всякого труда и насилием отбирают труд других.
...
Христос открыл мне, что пятый соблазн, лишающий меня моего блага, -есть разделение, которое мы делаем между своими и чужими народами. Я не могу не верить в это, и потому если в минуту забвения и может подняться во мне враждебное чувство к человеку другого народа, то я не могу уже в спокойную минуту не признавать это чувство ложным, не могу оправдывать себя, как я прежде делал это, признанием народа над другими, заблуждениями, жестокостью или варварством другого народа; не могу, при первом напоминании о том, не стараться быть более дружелюбным к человеку чужого народа, чем к соотечественнику.
Конечно, стоит заметить, что некоторые моменты выглядят наивными и чересчур идеализированными, кажется, что они не выдержат критики. Толстой не проверял их эмпирическим путем, он призывает верить в них как в истину, при этом доказательств, что именно его теории верны, конечно же, нет. Главное его доказательство в том, что это произносил Иисус, а раз вы верите в Бога, верите в Иисуса, то вы не можете не верить в его учение, вы должны попытаться стать такими, как он учит. Многие пункты выглядят настолько сказочными, что кажется, что в нашем мире никогда такого не будет и это лишь мечты о Царстве божьем на земле. Наверняка законы социума, психологии людей таковы, что человечество очень не скоро сможет к этому прийти, а быть может, никогда не сможет стать таким, как мечтает Толстой. Так что можно считать этот трактат своего рода утопией, но если вам нравятся утопии, то не стоит проходить мимо этого произведения.
Поэтому, поводя итог, я рекомендую этот сборник почитателям творчества Толстого, тем, кто не имеет ничего против моралистов, идеалистов и авторов, которые хоть и совершают в своей жизни много ошибок, но все же пишут о стремлении к добру, к нравственному самосовершенствованию.
121 понравилось
