Цитаты из книги Глазами клоуна

Я знаю: быть верующим трудно. Воскресение из мертвых, вечное блаженство... Мария часто читала мне из Библии. Трудно, должно быть, верить во все это.

"- Шнир, - возмутился он, - мы с вами не в таких отношениях, чтобы вы величали меня доктором. -Понятия не имею, в каких мы с вами отношениях, - сказал я."

"...иногда и она вела себя как упрямый ортодокс, но у неё это получалось по-женски мило".

"На столе лежала записка: "Я должна идти той дорогой, которой должна идти". Она дожила почти до двадцати пяти и могла бы придумать что-нибудь получше".

"Чего ты, собственно, хочешь? -Тебя, - ответил я; не знаю, можно ли сказать женщине что-нибудь более приятное."

"Звонить кому-нибудь из знакомых было боязно - чужой человек, наверное, поймёт меня лучше."

"Вся эта история начала меня забавлять: как-никак в этой семинарии готовили людей, призванных врачевать души;хоть раз он должен был услышать слово "душа".

"Способность Лео улаживать свои дела, соблюдая все формальности, усугубляет мою меланхолию. Если он будет продолжать в том же духе, то обязательно станет когда-нибудь почтённым седовласым прелатом. В письмах Лео и отец похожи друг на друга, они оба не владеют пером; о чём бы они не писали, кажется, что речь идёт о буром угле."

"Во время одного из маминых приёмов я познакомился с партийным бонзой, который заседал в каком-то комитете по борьбе с проституцией и шёпотом сокрушался, что шлюхи в Бонне так дефицитны."

"Разве можно знать, на что решится человек под влиянием своих убеждений?"

"...согласно моему непросвещённому мнению, у католиков нет ни малейшего вкуса к мелочам."

Дети бренного мира не только умнее, они и человечнее этих небесных чад.

Ніде професіонал не може так добре замаскуватись, як серед аматорів.

Якщо наша епоха заслуговує якоїсь назви, то її слід назвати епохою проституції.

Щасливі моменти не слід тривожити, і ніколи їх не слід повторяти.

Пока я трезв, страх перед выступлением растет до той минуты, как я выхожу на сцену (обычно меня приходится выталкивать из-за кулис), и то, что некоторые мои критики называли «задумчиво-иронической веселостью», за которой слышится «тревожное биение сердца», на самом деле было просто холодным отчаянием, с каким я делал из себя марионетку; плохо, конечно, когда нитка обрывалась и я оставался наедине с собой.

Вы обращаетесь с любовью, как с бенгальским огнём. А она - динамит.

Убранный, аккуратный шкаф (кто-то даже прошелся по нему тряпочкой) – ничего хуже она мне оставить не могла, все в порядке, все разделено, ее вещи разведены с моими. Словно шкафу сделали удачную операцию. Ничего не осталось, даже оторванной пуговки.

а для него всякая трата денег была равносильна расточительству