Цитаты из книги Les Bienveillantes

...вы вольны закрыть книгу и выкинуть ее в помойку.

Святые сестры, заявила мне Уна, все поголовно неудовлетворенные фригидные неврастенички.

«...Насилуют тоже. Вот русскую закрыли в подвале и насиловали вшестером по очереди». – «В чем, по-вашему, причина?» – «В нравственном упадке, я полагаю. Солдаты измождены, давно не мылись, страдают от паразитов, им даже не выдают чистого нижнего белья, да к тому же зима на носу, и они чувствуют, что худшее впереди».

Мы болтаем, кривляемся, вязнем в трясине опошленных слов: слава, честь, героизм, все уже от этого устали.

Рейхсфюрер действовал целенаправленно, по инструкции сверху и только по одной причине, которая вызывала ощутимое волнение у аудитории, отлично улавливавшей всю подоплеку: все делалось для того, чтобы запятнать их, чтобы никто из них позже не мог сказать, что не знал, и в случае поражения не смел уверять, что не виновен в худшем, и даже не мыслил выйти сухим из воды...

Кестринг придумал блестящий, беспроигрышный ход с Дагестаном: решение основывалось на выводах выступавших, и Биркамп не мог привести никаких обоснованных возражений; сказать правду, усомниться, что мы сумеем занять Дагестан, было невозможно: Кестринг тут же обвинил бы Биркампа в пораженчестве. Мастерский удар, подумал я с восхищением и горечью, не зря военные прозвали Кестринга «старым лисом».

Едва мы достигли места назначения, опять повалил снег, в сером воздухе весело затанцевали лёгкие хлопья - легко было поверить, что огромная безлюдная белая степь на самом деле волшебная страна хрустальных, невесомых, как снежинки, беззаботных фей, чей смех тихонько звенит в шуме ветра. Но стоило вспомнить, насколько степь была осквернена, сколько боли, горя и страха разлито по ней, как иллюзия разбивалась вдребезги.

«Макс, - сказал он наконец, - ты слишком много думаешь. Тебе это вредит. Коньяку?»

"Если ситуация обернется к худшему, они все повесят на нас. Все. ...без разницы, выиграем мы войну или проиграем, поднимется неслыханный шум, скандал. Понадобятся виновные. И нам снесут головы, чтобы услужить толпе..."

Цитируя раннее произведение нашего прославленного министра пропаганды: не так важно, во что мы верим, важно, что верим.

Я резался о мир, как о разбитое стекло.

Финальная партия - вещь тонкая».

Меня давно не интересует происходящее в обществе, и я надеюсь, что и обществу нет дела до меня.

«Не хочешь нашей свадьбы, сыграй со мной. Никто не соглашается сыграть со мной». - «Почему же?» - «Из-за моих условий». - «Каких условий? - любезно поинтересовался я. - Объясните, я ведь их не знаю». - «Если я выиграю, я тебя убью, и если проиграю, убью».

Чем ближе фюрер подходил ко мне — я стоял почти в самом конце шеренги — тем сильнее мое внимание приковывал его нос. Я до сих пор не замечал, до какой степени он широкий и непропорциональный. В профиль это было явно заметно, потому что взгляд не отвлекали маленькие усики. Основание носа было мясистое, крылья плоские, задранный кончик, — определенно славянский или богемский, даже почти монгольский нос. Не знаю почему, меня этот нос заворожил, показался мне чуть ли не неприличным.

Хотя, по крайней мере до прошлого года, все они ходили в школу, от воспитания не осталось и следа, кроме непоколебимой убежденности в принадлежности к высшей расе. Они жили как примитивное племя или шайка, удачно объединившаяся, чтобы убивать или искать еду, и яростно ссорились из-за добычи.

Вероятно, но этого не случилось, а в итоге важно лишь то, что было, а не могло бы быть.

Если соблюдение правил мнимой гуманности не принесло нам никакой пользы, зачем тогда следовать им дальше, нас ведь никто за это не отблагодарит? Вот откуда неизбежен более суровый, жесткий, радикальный подход к проблемам.

«И вы эвакуируете аэродром?» Он скривился и отвернулся к штурвалу. «Вы же знаете наш обычай, гауптштурмфюрер, — вступил Хоенэгг. — Не отступать, пока всех не убьют».