Цитаты из книги Холмы

Пустота вероятней и хуже ада.

Наши мысли длинней будут с каждым годом.

Ниоткуда с любовью надцатого мартобря...

Идет четверг. Я верю в пустоту. В ней, как в Аду, не более херово. И новый Дант склоняется к листу и на пустое место ставит слово.

Но сон меня сегодня не берет. Уснуть бы... и вообще -- самоубиться! Рискуя -- раз тут все наоборот -- тем самым в свою душу углубиться!

"Да, стужа грандиознее тепла". "А время грандиознее, чем стрелка". "А древо грандиознее дупла". "Дупло же грандиознее, чем белка". "А белка грациознее орла". "А рыбка... это самое... где мелко". "Мне хочется раздеться догола!" "Где радиус, там вилка и тарелка!" "А дерево, сгоревшее дотла..." "Едва ли грандиознее, чем грелка".

Ты, несомненно, простишь мне этот гаерский тон. Это -- лучший метод сильные чувства спасти от массы слабых. Греческий принцип маски снова в ходу. Ибо в наше время сильные гибнут. Тогда как племя слабых -- плодится и врозь и оптом. Прими же сегодня, как мой постскриптум к теории Дарвина, столь пожухлой, эту новую правду джунглей.

Снег сено запорошил сквозь щели под потолком. Я сено разворошил и встретился с мотыльком. Мотылек, мотылек, от смерти себя сберег, забравшись на сеновал. Выжил, зазимовал.

Выбрался и глядит, как "летучая мышь" чадит, как ярко освещена бревенчатая стена. Приблизив его к лицу, я вижу его пыльцу отчетливей, чем огонь, чем собственную ладонь.

Среди вечерней мглы мы тут совсем одни. И пальцы мои теплы, как июльские дни.

...их возраженья, зима, весна, август и май — персонажи сна. Снился мне холод и снился жар; снился квадрат мне и снился шар, щебет синицы и шелест трав. И снилось мне часто, что я неправ. Снился мне мрак и на волнах блик. Собственный часто мне снился лик.

Человек размышляет о собственной жизни, как ночь о лампе. Мысль выходит в определённый момент за рамки одного из двух полушарий мозга и сползает, как одеяло, прочь, обнажая неведомо что, точно локоть; ночь, безусловно, громоздка,

но не столь бесконечна, чтоб точно хватить на оба. Понемногу африка мозга, его европа, азия мозга, а также другие капли в обитаемом море, осью скрипя сухой, обращаются мятой своей щекой к электрической цапле.

В настоящих трагедиях, где занавес — часть плаща, умирает не гордый герой, но, по швам треща от износу, кулиса.

Потому что часы продолжают идти непрерывно, боль затухает с годами. Если время играет роль панацеи, то в силу того, что не терпит спешки, ставши формой бессонницы: пробираясь пешком и вплавь, в полушарьи орла сны содержат дурную явь полушария решки.

Одиночество учит сути вещей, ибо суть их то же одиночество.

Заморозки на почве и облысенье леса, небо серое цвета кровельного железа. Выходя во двор нечётного октября, ежась, число округляешь до "ох ты бля". Ты не птица, чтоб улетать отсюда. Потому что как в поисках милой всю-то ты проехал вселенную, дальше вроде нет страницы податься в живой природе. Зазимуем же тут, с чёрной обложкой рядом, проницаемой стужей снаружи, отсюда - взглядом, за бугром в чистом поле на штабель слов пером кириллицы наколов.

Насчет параллельных линий все оказалось правдой и в кость оделось; неохота вставать. Никогда не хотелось.

Жизнь бессмысленна. Или слишком длинна. Что в силе речь о нехватке смысла оставляет – как числа

в календаре настенном. Что удобно растеньям, камню, светилам. Многим предметам. Но не двуногим.

Что-то внутри, похоже, сорвалось и раскололось. Произнося «О, Боже», слышу собственный голос.

Меч палача, как ты бы не сказала, приравнивает к полу небосвод.

не высказать ясней, что в самом деле мир создан был без цели, а если с ней, то цель — не мы.