«Заблуждение» - конечно, эгоизм, глубоко сидящий в нас. Поэт пытается обнаружить источник трагедии, и его рассуждение движется подобно камере от периферии (политика) к центру (подсознание, инстинкт), где он сталкивается с этим стремлением не ко «всеобщей любви», а к любви к одному себе (But to be loved alone). Различие здесь не столько между христианским и языческим или духовным и плотским, сколько между щедростью и себялюбием; то есть дающим и берущим: словом, между Нижинским и Дягилевым. Еще точнее, между любовью и обладанием.
И поглядите, что здесь проделывает Оден. Он дает немыслимое: новую рифму к слову «любовь»: он рифмует «love» и «Diaghilev»! Посмотрим, как это происходит. Я убежден, что эта рифма какое-то время уже крутилась у него в голове. Дело в том, что проще, если сначала идет «love», а затем «Diaghilev». Но содержание вынуждает поэта первым поместить «Diaghilev», что создает некоторые трудности. Одна из них состоит в том, что имя иностранное и читатель может неправильно поставить ударение. Поэтому Оден вставляет очень короткую, обрубленную строчку «About Diaghilev» после строчки с равномерными ударениями «What mad Nijinsky wrote». Помимо регулярного ритма, эта строка вводит иностранное для читателя имя и позволяет ему на свой вкус проставить в нем ударение. Эта свобода пролагает путь произвольности трохеев в следующей строке, где «Diaghilev» идет по сути безударным. Тогда весьма вероятно, что читатель поставит ударение на последнем слоге, а это вполне устраивает автора. Ибо срифмует «lev» и «love», - что может быть лучше?
Однако имя это содержит странное для английского уха и глаза сочетание gh, о котором следует как-то позаботиться. Причина его странности – положение «h» после «g». Поэтому кажется, что рифма должна быть не только к «lev», но и к «ghilev», или, скорее к «hilev». И поэт находит ее, это «have» в «Craves what it cannot have» (Жаждет того, чего не может иметь). <…>
Видите ли, рифмовать «Diaghilev» и «love» напрямую значило бы их уравнять, что могло бы вызвать некоторые сомнения как у поэта, так и у читателя. Вставляя «have», Оден достигает ошеломляющего результата. Ибо теперь сама рифмовка становится утверждением: «Diaghilev–have–love» или скорее «Diaghilev cannot have love» (Дягилев не может иметь любви). А Дягилев, заметьте, означает здесь искусство. В результате «Дягилев» уравнивается с «любовью», но только через уравнение с обладанием (have), а обладание, как мы знаем, противоположно любви, которая есть, как вы помните, Нижинский, то есть отдача. <…> Я не стремлюсь вас раззадорить и отнюдь не собираюсь утверждать, что все это Оден делал сознательно. Напротив, он обратился к этой рифмовке инстинктивно, или, если вам больше нравится это слово, подсознательно. Но именно это и делает интересным ее рассмотрение: не потому, что вы проникаете в чьи-то инстинкты или чье-то подсознание (в случае с поэтом вряд ли существующее, поскольку его поглотило или сильно использовало сознание); она просто показывает вам, до какой степени писатель является орудием своего языка и что его этика тем обостренней, чем тоньше его слух.
Иосиф Бродский. «1 сентября 1939 года» У. Х. Одена, 7
9 понравилось
Ваша оценка
applestone6 августа 2013