— Я не сразу понял правду, но до меня стало доходить быстрее после того, как я лишился иллюзий. Иди или умрёшь — вот мораль Прогулки. Простейшая альтернатива. Неверно, что выживает тот, кто сильнее физически; в этом состояла моя ошибка, повлиявшая на решение участвовать. Если бы это было так, у меня был бы небольшой шанс. Но бывает, что слабый человек может поднять автомобиль, если под колёсами лежит его жена. Это мозг, Гаррати. — Голос Макврайса упал до шёпота. — Этого не может ни человек, ни Бог. Это что-то... в мозгу.
Как говорил непосредственно Кинг: «Писатель всегда пишет из своего времени». 1966 год — данный роман готов (судя по всему, это едва ли не самая первая книга «короля ужасов»). 1979 год — он вышел в печать. 1955-1975 годы. Война во Вьетнаме. Не принимая во внимание изначальную непопулярность произведения, которое пришлось выпустить под псевдонимом Ричард Бахман, по сути своей оно глубже, чем кажется, ибо работает на территории метафоричности, беря за основу и жизнь в виде нескончаемой дороги, и бессмысленность отправки молодых парней на чудовищную бойню ради политических целей «верхушки». Всё это следует скрестить с дилеммой гуманности наслаждения зрелищем, когда вся Америка следит за участниками ежегодного реалити-шоу, делая высокие ставки на живых людей, будто те — скаковые лошади или цепные псы. Таким образом, марши смерти Второй Мировой, включающие отстрел отставших солдат, плюс организация радио и телевидением пеших маршрутов по всей стране в начале 1960-х — вот и рецепт сложившегося сюжета.
Гаррати пришло в голову, что воспоминания — всё равно что линия, прочерченная в пыли: чем дальше, тем более неясной она становится и тем тяжелее разглядеть её. А в конце — ничего, кроме гладкой поверхности, пустоты, из которой ты явился на свет. А ещё воспоминания чем-то похожи на дорогу. Она перед тобой, реальная, осязаемая, и в то же время начало пути, то место, где ты был в девять часов утра, очень далеко и не играет для тебя никакой роли.
Безусловно, это сильная история, хоть и не без спорных пунктов (о них — позже). Тот случай, когда игра на выживание цепко держит читателя не за счёт развлекательности, а по причине ярко выраженного и чётко выверенного психологизма. Представьте: сто подростков. У каждого своя судьба, свой характер, свои принципы. Конечно, к счастью или к сожалению, они будут описаны не все: часть падёт безвестно, другая засветится косвенно, а основной фокус сосредоточится на группе из нескольких смельчаков, что в процессе сплотятся и перевоплотятся в Мушкетёров (привет, Дюма), известных своим благородством и отвагой. Но и здесь ребят ждёт разочарование: помимо постепенной потери энергии, надежд и рассудка, их настигнет возвращение к низменным инстинктам во имя победы в соревновании, где победить невозможно (продажа совести, простите, никого не спасёт). На протяжении пяти дней (большой вопрос к достоверности подобной теории, что столько можно идти без остановки, но опустим и допустим) мы будем наблюдать за тем, как бездумно и фатально целая толпа отроков рвётся на собственный убой — не потому что не было выбора, а потому что общество так решило, ведь Прогулка есть Престиж. Как и война. Как и быть мужчиной.
Мул пахать не любит. Зато он любит морковку. Вывод: вешай морковку перед его глазами. Без морковки он выдохнется. А если перед ним морковка, он ещё долго будет трудиться, несмотря на усталость. Понимаешь?
Социум в этой вселенной подвергся тоталитарному воздействию, благодаря чему государство стало полицейским, боль — гладиаторской блажью, казнь — восторженной оторопью, Приз (любое желание до конца дней и денежное вознаграждение) — закономерным апофеозом страданий, протест — караемым непотребством, а пакт на человечность — последним выстрелом в голову. Захватывающая, страшная концепция, выглядящая на бумаге интригующе, а в реальности — катастрофически. Дабы удесятерить эффект, Стивен настоятельно подчёркивает фактор деградации эмпатии у окружающих — сущие единицы из них смотрят на Идущих вдоль шоссе с зорким пониманием абсурдности происходящего; для прочих же, оставшихся после многочисленных чисток и вынужденно или добровольно согласных с актуальной политикой, сей ад предстаёт вполне удобоваримым праздником. Да, у нас тут пачками выкашивают школьников, но они же сами согласились. Но их же наградить хотят. Но это же наша гордость. Поддержание патриотизма.. Величие империи... Кровь. Мясо. Кишки.
Любая игра кажется честной, когда всех участников надули в самом начале.
В центре демонического котла — Гаррати, рядовой шкет, заметно отличающийся от отца-оппозиционера: в силу возраста и неопытности он воспринимает узаконенный геноцид как нечто нерушимое, не подозревая, что по ту сторону экрана и газетных заголовков ты больше не фигура на шахматной доске, а тварь на скотобойне. Зверушка в зоопарке. Крыса в мышеловке. Особь, призванная из раза в раз испытывать муки на публику и по итогу либо сдохнуть, либо стать символом мощи и выносливости, сойдя с ума. К обретению этого безумия Кинг толкает потихоньку, без спешки, шаг за шагом раскрывая поначалу одномерных персонажей (ролевые модели обрастают кожей и плотью), заставляя их дружить и враждовать, ругаться и мириться, радоваться и выть от кошмара. Очень дозированно он распределяет между ними мучения тела и духа, не смакуя преимущественно физиологические подробности или философские изыскания в диалогах. Тут всего по чуть-чуть, чтобы сохранить драматургический баланс, и если отдельные аспекты в чём-то сомнительны, то, например, касаемо честной демонстрации пубертатного поведения и сленга литератора не в чем упрекнуть: в то, что мальчикам нет и восемнадцати, веришь безоговорочно. Невзирая на их порой раздражающую, но логичную зацикленность на сексе, и не слишком нарочитую проницательность (отчего сопереживание кому-то конкретному рождается далеко не сразу), спустя энное количество страниц степень проникновения автора в глубины сознания и подсознания тинейджеров раскалывает воображение вдребезги. Какими бы странными бликами иногда ни пестрели нюансы взаимодействия между ними, те эпизоды, где внутренний надрыв довлеет над внешними обстоятельствами, практически безупречны.
— Говоришь так, как будто ничего не теряешь, — заметил он.
— Верно, — весело согласился Стеббинс. — Да на самом деле нам всем нечего терять. Поэтому и отдавать легче.
И всё же обозреваемое творение, будучи качественной прозой, проседает в паре-тройке весомых деталей. Так, проработанность мира не стремится к совершенству, вынуждая по осколкам собирать информацию о нём, вплоть до бэкграунда наступления военной диктатуры с выяснением её истинных мотивов. Мол, с исчезновением миллионеров и благотворительности, а также для обеспечения лояльности к режиму (с соответствующей повсеместной боязнью власть имущих), циркуляции финансовых оборотов и народного сплочения не осталось никакой альтернативы, кроме как устроить столь вопиющее мероприятие — априори бизнес на костях. Благодаря этому некто Главный (министр обороны? военачальник?. президент?.. все три варианта???) рубит в фарш юное поколение, вообще-то столь же выгодное для защиты родины в случае нападения извне — оправданий тому не отыскать, разве что демографический коллапс дорос до грандиозных масштабов и сокращать население в течение десятков лет ничем не чревато. Потому с помощью тестового кастинга и лотереи (бедняги из правительства так и не сумели определиться, что лучше) отбираются овечки на заклание, а граждане вволю предаются национальному развлечению — УБИЙСТВУ ДЕТЕЙ, сколь бы кощунственно ни звучало, покуда противники бредовой авантюры похищаются Взводами, дабы сгинуть в неизведанном направлении. Всё ради азарта, экстаза и раболепия нынешнему строю, господа! Да здравствует трупная земля! Да взрастут на ней колосья отчизнолюбия!
Сам город уже задушен, проглочен и похоронен. Огасты уж нет — в самом прямом смысле, нет толстых матрон, не хорошеньких девушек, нет самодовольных мужчин, нет ребятишек в мокрых штанишках, размахивающих комьями сахарной ваты. Нет спешащего к дороге итальянца, разбрасывающего ломти арбуза. Одна Толпа, существо без тела, лица, разума. Толпа — это лишь Голос и Глаз, и неудивительно, что Толпа явилась одновременно Богом и маммоной. Гаррати чувствовал это. И он знал, что остальные тоже это чувствуют. Идёшь словно между двух колоссальных электропроводников и чувствуешь, как электрические разряды вызывают звон в ушах, заставляют каждый волос на голове стоять дыбом, как язык начинает бешено дёргаться во рту, как глаза мечут искры и перекатываются в глазницах. Толпе нужно угождать. Толпе нужно поклоняться и бояться её. И, наконец, Толпе нужно приносить жертвы.
Географически, пусть герои и проходят через города и штаты, наш зрительский ракурс за пределы дорожного покрытия выпорхнуть отнюдь не жаждет, не считая мельтешения очевидцев у обочины. Но и теперь, в самом сердце распадающегося коллектива, картина общей и частной борьбы периодически перемежается уместной, но скучноватой «водой» размышлений, или, что укладывает на лопатки в плане неоднозначности, довольно откровенными вкраплениями эроса разного рода, зачастую не транслирующими никаких важных отсылок, необходимых для развития нарратива. Некоторые сцены, реплики и подколки не грех списать на юношескую озабоченность, остро проявляющуюся при признаках соприкосновения с неизбежно близкой погибелью, однако, скажем, воспоминания Рэя о ясельной шалости, перерастающие в вину перед матерью, весьма безапелляционно внедряются в повествование, повторяясь не всегда пристойно к наличествующей ситуации. В том числе, их ни с того ни с сего сравнительно быстрая и пикантная дружба с Макврайсом (естественно, достигающая пика в моменты взаимовыручки) аналогично намекает на интенции, целесообразные не в жёсткой антиутопической драме, а в жанрах более вальяжных и трепетных. Парадокс не в способности таких допущений смутить или обидеть ханжей да скромников, а в неясности поводов их непременного внедрения в сценарий. Словно бы достаточно оставить для Гаррати линию беззаветной и наивной любви к Джен, а арку с Питом перетасовать чуть иначе, чтоб легче верилось в то, что два прежде незнакомых спутника могут в столь короткий срок обрести крепкую товарищескую связь. Но ладно уж: из песни нот не выкинешь.
Я только хотел тебе сказать... чтобы ты знал... Человеку нужны друзья... много друзей, понимаешь? Если приходится умирать, кому же приятно умирать среди тех, кто тебя ненавидит?
На посошок, уже без знака минус, нельзя не упомянуть дичайшую развязку: роман завершается на сумасшедшем аккорде, неистово твердящем, что уплаченная цена за пройденное бедствие бывает выше, чем сдаётся на первый взгляд. Открытый ли это финал — объективно да, но точка всё же поставлена, даже если она с клеймом многоточия. Как бы то ни было, это единственно правильный ход (кстати, удивительно схожий с тем же цикличным замыслом вечности как проклятия в «Тёмной башне»): в приведённой парадигме не может быть непревзойдённых триумфаторов или абсолютного фиаско. Существует лишь тропа, пожирающая всех, кто на неё ступит, и нелепая, но могучая система зла, не терпящая смиренных, покорных и преданных ей жнецов и жертв — тех, кто играет по правилам там, где правила сопричастны угасанию и забытью. Тьма жестока и беспощадна, прозорлива и прожорлива: ей не хватит одного сакрального подношения — только постоянно движущийся конвейер загубленных душ. Тех, что крайне поздно поняли ценность друг друга и своего пребывания на планете. До ужаса поздно.
— Ты не понял, — сказал Гаррати. Ещё никогда в жизни он не был так рассержен. — Ешь ты картофельный суп или филе из телятины, живёшь в лачуге или особняке, когда ты умрёшь, всё кончится и тебя положат в холодильную камеру в морге, как Зака или Эвинга, вот и всё. Я хочу только сказать, что лучше получать время от времени, понемногу. Когда человек получает понемногу, он гораздо счастливее.
«Долгая прогулка» — рукопись отнюдь не безукоризненная, и, тем не менее, достойная ознакомления. В ней не сразу отыщутся отрывки, берущие за душу, ибо придётся пропустить через себя череду разномастных расшаркиваний, что наверняка наведёт на мысль об отсутствии тщательного редактирования материала и, прости господи, лёгком графоманстве. Но когда Кинг найдёт, чем встряхнуть нутро — вы вряд ли избежите этого погружения в чёрный поток отчаяния, тщетно пытаясь удержаться на почве благоразумия. Да и сама атмосфера безнадёжности с редкими оптимистичными проблесками, обволакивая колючим одеялом, потянет ко дну со скоростью света.
— Надеюсь, там не будет темно, — сказал Бейкер. — Только этого я хочу. Если будет... Если будет потом, то надеюсь, там не будет темно. Не хочу вечность идти в темноте и не знать, кто я и что здесь делаю. Не знать даже, ждёт ли меня впереди что-нибудь другое.
Таково путешествие, не знающее границ — к себе. К осознанию себя человеком.
— О чём ты задумался?
— О том, насколько хреново остаться предпоследним.
— Почему это так хреново? — спросил Макврайс.
— Ну... — Пирсон протёр глаза, искоса взглянул на поваленную молнией сосну. — Ну, понимаешь, пережить всех, абсолютно всех, кроме этого последнего. Я подумал, что для предпоследнего тоже должен быть Приз.
— Какой? — хладнокровно осведомился Макврайс.
— Не знаю.
— Может, жизнь? — сказал Гаррати.
9 понравилось
