Алги‑мурза с тоской вспомнил безумного русского, который разгуливал из‑за жары в одних тонких, похожих на женские шаровары, шелковых штанах, хорошо помогающих от чесотки, и такой же тонкой шелковой рубахе. Этому, обуянному шайтаном ненавистному иноземцу настолько безразличны все правила приличия, что над ним никто даже не пытается насмехаться. А вот ему, мурзе древнего богатого рода, показаться на людях без двух дорогих халатов, надетых один поверх другого – это просто позор. Настоящий позор – как бы при этом ни пекло солнце.

– Она сказала, как снести валы? – Она… Она передала мне слова жизни. – Чего‑чего? – скривился ифрит. – Слова жизни. Ими можно оживлять мертвых… – Это хорошо, – кивнул Тирц. – Это очень хорошо. Значит, я смогу убивать тебя снова и снова, а ты станешь произносить эти слова и оживать. Это просто здорово. Значит, сперва я смогу выпустить тебе кишки. Потом утопить в колодце. Потом большим камнем раздробить все кости на руках и ногах, все ребра и череп. Потом зарезать. Потом задушить. А после этого живьем закопать в землю. Да, это очень остроумная идея.

– Дашей меня звать. Из‑под Смоленска мы. – А здесь откуда? – Наложница я, у мурзы. Нас литвины взяли. Потом татарам отдали. Сказывают, на своих пленников выменяли. – Понятно… – Юля поднялась на стременах, глядя вслед улепетывающему обозу. – Сейчас охрана спохватится, примчатся. Давай скорее на коня, и уходим отсюда. – Зачем? – На коня садись, и смываемся! – заторопила боярыня. – Ты что, в гареме остаться хочешь? – А куда мне деваться? Мать еще три года назад от горячки умерла, отца литвины убили, братьев тоже в плен угнали. Подаяние просить Христа ради? – К себе в усадьбу возьму, – пообещала Юля. – Чтобы помыкали все? Нет, этого я в полоне уже натерпелась. Мурза уже сейчас меня с собой возит, остальных бросил. Через год старшей у него стану. – Глаза полонянки хищно блеснули. – Ребенка ему рожу – вообще, как шелковый станет. Нет, не поеду я с тобой, ратница. От добра добра не ищут.