Цитаты из книги Граффити. Рассказы

Самым разумным в этот момент показалось безумие

Она увидела его у дерева — в это время улицы пустынны, — в надежной тени густой листвы; на фоне дерева вырисовывался его силуэт, дымок сигареты окутывал лицо. Матильда отпрянула от окна, ударившись спиной о кресло, чтобы не вскрикнуть, зажала рот рукой, пахнущей лаком, и отступила к противоположной стене комнаты. «Мило», — подумала она, если это называется «подумать», когда за одну секунду тебя вырвало твоим прошлым и ушедшими вместе с ним образами. «Это Мило».

ФАЗЫ СЕВЕРО

…Мотыльки один за другим улетали от лампы и начинали кружиться вокруг Северо, облепляя его волосы, губы и лоб, превращая его в огромную трепещущую маску, на которой только глаза еще принадлежали ему, и эти глаза неотрывно смотрели на лампу, вокруг которой упрямо кружился в поисках выхода единственный мотылек…

…если есть на свете бесконечность, то это бесконечность голода, и если кто пытается считать голод на дни и недели, тот его умножает.

"Татварь"

«Сигарета догорала во рту, хотя она прекрасно понимала, что все кончится тем, что она обожжет губы, выхватит ее и ра«опчет, как уже сделала с теми годами, когда, потеряв голову, пыталась во что бы то ни стало наполнить жизнь чем-то, кроме сигарет, удобной чековой книжки и послушного тебе автомобиля.»

Отрывок из книги: Кортасар, Хулио. «В конце этапа "

Ум и образование хуже всякого дерьма в сравнении с этой милонгой, где один ангел, встретился с другим ангелом , чтобы походя, в перерыве между двумя танго, от души плюнуть мне в лицо, и они плевали, даже не видя меня, ничего не зная обо мне, и главное, что при этом им не было до меня никакого дела, так, не глядя, плюют на мостовую.

Клятва есть клятва, решено и подписано, говорила она мне так спокойно, что я бы восхитился, если бы не испытывал желания влепить ей как следует.

(Не помню, каким образом вспомнился мне этот разговор. Но он вспомнился, я пишу и слышу его, а может, придумываю, копируя с того, что было, или копирую и по ходу дела придумываю. Надо бы спросить как-нибудь, не это ли есть литература.)

Теперь мне хочется рассказать о том, чего я не способен был постигнуть в то время, когда это происходило: словно в пародии на Пруста, я намереваюсь проникнуть в воспоминания о событиях, в которые не проник когда они случились, проникнуть, чтобы наконец пережить их по-настоящему.

Нет, нелегко прослеживать нить, я все время утопаю в воспоминаниях, желая, наоборот, уйти от них, но для того, чтобы заклясть их, заставить замолчать, надо их описать ( а в таком случае приходится собирать их все до единого, в том-то и беда).

Как плохо я объясняю, мне докучает писание и надоедает пускать слова, как собак, по следу Анабел, на мгновение поверив что они притащат мне ее такой, какой она была, какими были мы many and many years ago.

Но в равной степени мне не нравятся и дешеве flash-backs, которые лишь усложняют столькие фильмы и столькие рассказы. Если они возникают сами собой, пожалуйста - в конце концов, кто знает, что такое на самом деле время, - но только не планировать их заранее.

... Мне ужасно хочется написать об Анабел так, как написал бы о ней он, если бы знал ее и если бы решился писать о ней рассказ.

Сам не знаю толком почему, но я без конца возвращался к воспоминаниям, позабытым другими, - теми, кто давно научился забывать, чтобы не тащиться по жизни с таким грузом времени на плечах.

...Ну вот, еще один страшный сон про школу, где нет места никаким «почему», а надо просто следовать дальше, и где единственно возможное «почему» — это приказ Фьори, мерзкого кретина, вырядившегося военным, который разом подвел итоги всем «почему» и отдал приказ, смысл и ценность которого в том, что это приказ в чистом виде и мы должны ему подчиняться, — офицер приказал, какие могут быть разговоры.

была элементом того же колдовского мира, проявлением единого эстетического волеизъявления