Цитаты из книги Голубые города

Петр Семенович Морш выразился про нее: "Ничего девочка, но дура..." Неправда! Лялечкина сила и была в том, чтобы казаться дурой, и то, что в девятнадцать лет она так безошибочно нашла свой стиль, указывало на ее скрытый и практический ум.

Преодолеть застенчивость труднее, чем страх смерти…

Не смерть страшна, но одиночество, безнадежное одиночество в вечной тьме.

- Больно укусить побоялись, а тявкнули - по-лакейски...

Заставь птицу, поющую в нежном восторге, закрыв глаза, в горячем луче солнца, понять хоть краюшек мудрости человеческой, — и птица упадёт мёртвая.

- За белых ваше село или за советскую власть? - нагнувшись с седла, закричал Емельянов.

- Братцы, голубчики, сами не знаем... Все у нас взяли, пограбили, все разорили...

Люди, познающие любовь, не умирают.

- В чем же счастье у вас на Земле? - Должно быть, в том счастье у нас на Земле, чтобы забыть самого себя. Тот счастлив, в ком полнота, согласие и жажда жить для тех, кто дает эту полноту, согласие, радость.

- Так все мельчить неумело, - опять сказал он, - можно всю революцию свести к дешевеньким карикатуркам... Значит, старики сделали дело и - на свалку... Жалованье получили, теперь пойдем пиво пить... Молодежь-то хороша, да вот от прошлого отрываться опасно. Сегодняшним днем только эфемериды живут, однодневки... Так-то...

Неужели нельзя прожить прохладной, как ключевая водица, без любовной лихорадки? И чувствовала, содрогаясь: уж, кажется, жизнь била ее и толкла в ступе, а дури не выбила, и "это", конечно, теперь начнется... Не обойтись, не уйти...

Семечки, семечки... Досуг человека заполнялся движением челюстей, мозг дремал в сумерках. В семечках был возврат к бытию до каменного топора.

В двадцать два года нужно было начинать третью жизнь...

Как птица, что мчится в ветреном, в сумасшедшем небе и вдруг с перебитыми крыльями падает клубком на землю, так вся жизнь Ольги Вячеславовны, страстная, невинная любовь, оборвалась, разбилась, и потянулись ей ненужные, тяжелые смутные дни . Жить было тошно и мрачно, и всё же смерть не взяла её...

Ах, мы упустили час... Нужно было свирепо и властно, властно и милосердно любить жизнь...

- Но ведь это — вздор, — лететь в безвоздушном пространстве пятьдесят миллионов километров... - Что говорить, далеко.

Ольга Вячеславовна была худа и черна; могла пить автомобильный спирт, курила махорку и, когда надо, ругалась не хуже других. За женщину ее мало кто признавал, была уж очень тоща и зла, как гадюка.

Весь мир - как дикое поле.

Скайльс давно уже подметил эту искорку в русских глазах и даже поминал о ней в статье: "... Отсутствие их глазах определенности, то насмешливость, то безумная решительность, и, наконец, непонятное выражение превосходства - крайне болезненно действуют на европейского человека"

Минута в минуту приходила на службу. Присматривалась и робела, потому что никакими усилиями ума не могла определить степень пользы, которую приносила, переписывая бумажки. Здесь ни к чему были ее ловкость, ее безрассудная смелость, ее гадючья злость. Здесь только постукивали ундервуды, как молоточки в ушах в сыпнотифозном бреду, шелестели бумаги, бормотали в телефонные трубки хозяйственные голоса. То ли было на войне: ясно, отчетливо, под пение пуль – всегда к видимой цели…